Галина Петровна стояла посреди нашей кухни в своём парадном бежевом пальто — том, в котором ездила в церковь по воскресеньям, — и тыкала в меня пальцем с накрашенным бордовым ногтем. На столе между нами остывали две чашки чая, которые я успела заварить до её прихода. Пакетики «Ахмат», лимон на блюдце, сахарница — всё стояло аккуратно, как будто мы собирались мирно беседовать.
Не собирались, как выяснилось.
Я смотрела на неё спокойно. Может, слишком спокойно — это её злило ещё больше.
— Ты слышишь меня? — повысила она голос. — Я к тебе обращаюсь!
— Слышу, Галина Петровна. Садитесь, пожалуйста.
— Не буду я садиться! Объясни мне, что происходит! Серёжа звонит мне вчера и говорит — Лена закрыла общий счёт. Как это понимать?
— Я не закрыла счёт. Я открыла отдельный — на своё имя. Это разные вещи.
— Это одно и то же! Семья — это одно целое! У вас должно быть всё общее!
— У нас есть общий счёт. Серёжа им пользуется. Я просто перестала класть туда свои деньги.
Она замолчала. Смотрела на меня так, будто я только что призналась в чём-то страшном. Потом медленно опустилась на стул — всё-таки — и положила сумочку на колени. Сумочка была кожаная, тёмно-вишнёвая, та самая, которую Серёжа купил ей на день рождения три года назад. С нашего общего счёта, само собой. Тогда я не сказала ни слова.
— Лена. Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
— Серёжа — твой муж. Отец твоих детей. Он работает, он приносит деньги в дом...
— Он приносит двадцать три тысячи, Галина Петровна. Я приношу сорок одну. На двадцать три тысячи мы все вчетвером прожить не можем.
Она открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.
— Ну и что? Ты зарабатываешь больше, и что с того? Это не значит, что ты имеешь право командовать!
— Я не командую. Я просто решила, что мои деньги теперь буду контролировать я.
— Это эгоизм.
— Возможно.
Я встала, подошла к окну. На улице было начало марта, серо, лужи с ледяной коркой по краям. Соседская кошка сидела на подоконнике напротив и смотрела в никуда с видом существа, давно решившего все свои финансовые вопросы.
— Мы с Серёжей женаты девять лет, — сказала я, не оборачиваясь. — Девять лет я кладу всё на общий счёт. Всё, что зарабатываю. Серёжа тоже кладёт своё — спору нет. Только я зарабатываю вдвое больше, а распоряжается он.
— Он мужчина. Он глава семьи.
— Хорошо. Пусть глава. Но в прошлом году глава семьи снял с нашего счёта восемьдесят тысяч рублей на поездку с друзьями в Турцию. Не спросив меня. Я узнала по смс-ке от банка. Стояла в очереди в аптеке, покупала Кате антибиотик, и тут — уведомление. Списание. Восемьдесят тысяч.
— Ну и что? Мужчина имеет право отдохнуть!
— Имеет. А я тем летом не взяла детей на море, потому что денег не хватило. Старшая плакала. Ей было семь лет, и она не понимала, почему все в классе едут, а мы нет. Я говорила ей — в следующем году поедем. Она верила.
Галина Петровна молчала. Я обернулась — она смотрела в стол.
— В октябре, — продолжала я, — Серёжа купил себе новый телефон. Шестьдесят восемь тысяч. Я в это время выплачивала кредит за холодильник, который мы купили, потому что старый сломался. Тридцать семь тысяч, двенадцать месяцев. Я платила одна, потому что у него «не было свободных денег». Новый телефон, видите ли, ему был нужен срочно. Без телефона нельзя. Без холодильника, значит, можно было.
— Лена...
— Подождите. Я не закончила. В феврале вы позвонили Серёже и сказали, что хотите в Сочи. Что давно не были на море и что вам надо поправить здоровье. Серёжа — не спросив меня — снял сто двадцать тысяч. На двоих с вами. Билеты, отель, экскурсии, карманные деньги.
Галина Петровна выпрямилась.
— Это мой сын! Он обязан помогать матери!
— Обязан. Только эти деньги — мои деньги, Галина Петровна. Половина из них точно моя. Может, даже больше половины, если считать честно. И меня никто не спросил. Никто не сказал — Лена, ты не против? Никто не подумал — а вдруг у неё были другие планы на эти деньги? Ни Серёжа, ни вы.
— Ты жадная. Всегда была жадная.
Я посмотрела на неё. Она сказала это спокойно, как факт — как говорят «ты блондинка» или «у тебя второй размер ноги». Констатация. Приговор.
— Может быть, — ответила я. — Только знаете, Галина Петровна, жадные люди обычно не кормят чужую семью девять лет и не молчат об этом.
— Это не чужая семья! Это твоя семья!
— Да. Моя. Вот поэтому я и решила, что мои деньги теперь буду тратить я. На своих детей. На наш дом. На то, что нужно нам. А не на Турцию для папы и Сочи для бабушки.
Она встала так резко, что сумочка упала на пол. Нагнулась, подняла, застегнула — руки немного тряслись.
— Серёжа уйдёт от тебя.
— Это его право.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
Она смотрела на меня долго. Потом — как будто увидела что-то, чего не видела раньше — медленно надела пальто. Пуговицы застёгивала аккуратно, снизу вверх, как делают люди, которым нужно время, чтобы собраться с мыслями.
— Позвони Серёже. Поговорите.
— Мы разговаривали вчера два часа. Он знает мою позицию.
— И что он сказал?
Я взяла со стола её нетронутую чашку чая и понесла к раковине.
— Он сказал то же самое, что вы сейчас. Что я жадная. Что так не делают. Что в нормальных семьях всё общее.
— Правильно сказал!
— Может быть. Только я попросила его объяснить мне, почему в нормальных семьях «всё общее» работает в одну сторону. Деньги — общие, а решения — только его. Он не смог объяснить.
Галина Петровна застегнула последнюю пуговицу. Взяла сумочку двумя руками.
— Ты разрушаешь семью.
— Нет. Я перестала её финансировать в одностороннем порядке. Это немного разные вещи.
Она ушла. Я слышала, как хлопнула входная дверь — не сильно, но с чувством.
Я постояла у раковины, потом вытерла руки полотенцем. За окном соседская кошка всё так же сидела на подоконнике. Я позавидовала ей немного — она явно ни о чём не думала.
---
Серёжа пришёл в половине восьмого. Я как раз кормила детей — гречка с котлетами, старшая ела без разговоров, младший жевал медленно и тыкал вилкой в тарелку, строя из гречки маленький холмик.
— Мама была? — спросил Серёжа, снимая куртку в коридоре.
— Была.
— И?
— Поговорили.
Он прошёл на кухню, поставил чайник. Встал у окна, смотрел во двор. Там горел фонарь, и под ним кружились первые весенние комары — невероятно оптимистичные существа, решившие, что март — это уже лето.
— Лен. Ну давай по-человечески поговорим.
— Давай.
— Ты понимаешь, что это ненормально? Муж и жена — это одно. Нельзя делить деньги.
— Серёж, мы уже говорили.
— Я хочу ещё раз.
Я собирала тарелки. Дети ускользнули в комнату — почуяли, что сейчас будет разговор для взрослых. Катя даже дверь прикрыла — она всегда так делала.
— Хорошо, — сказала я. — Давай ещё раз. Только с цифрами.
Он поморщился — он всегда морщился, когда я говорила «с цифрами». Говорил, что я «как бухгалтер», что «в семье так не считают». Но я всю жизнь работала в учёте, и цифры мне казались самым честным языком из всех существующих. Они не обижались, не повышали голос, не говорили «ты жадная». Они просто показывали, как есть.
— Я зарабатываю сорок одну тысячу в месяц. Ты — двадцать три. Итого шестьдесят четыре. Коммуналка, продукты, детский сад, кружки, одежда, лекарства — в среднем выходит тысяч сорок пять — сорок восемь. Остаётся шестнадцать — восемнадцать. Примерно так?
— Ну, примерно.
— За последние два года ты снял со счёта двести восемьдесят тысяч на личные нужды. Турция, телефон, Сочи с мамой, ещё разное. Я проверила по выпискам.
Серёжа поставил кружку на стол.
— Ты что, следишь за мной?
— Я смотрю выписки по нашему общему счёту. Имею право.
— Это... это нормально, когда мужчина тратит на себя.
— Двести восемьдесят тысяч за два года — это нормально?
— Ты тоже тратишь!
— Покажи мне в выписке хоть одну трату на себя лично. Хоть одну, Серёж. Я подожду.
Он молчал. Чайник закипел и щёлкнул. Серёжа не пошевелился, так и стоял с пустой кружкой.
— Серёж. Я не злюсь. Правда. Я просто устала. Устала быть банком, из которого берут и не возвращают. Я не закрыла счёт — ты по-прежнему можешь им пользоваться, там лежит твоя зарплата. Просто мою зарплату теперь я буду распределять сама. И если хочешь в Турцию — отлично. Накопи из своих.
— Ты меня унижаешь.
Я посмотрела на него. Он стоял у окна, смотрел в сторону — в профиль он был очень похож на свою маму, я никогда раньше этого так отчётливо не замечала.
— Серёж. Ты правда думаешь, что «не давать тратить мои деньги без спроса» — это унижение?
— Я твой муж.
— Да. И я твоя жена. Девять лет. Двое детей. Я ни разу не уехала никуда без тебя. Ни разу не купила себе ничего дороже трёх тысяч, не сказав тебе. Мне казалось — это правильно, так и должно быть. А потом я открыла выписку и увидела цифры.
— И что ты увидела?
— Что я живу по одним правилам, а ты — по другим. И это называлось «семья».
Серёжа наконец залил в кружку кипяток. Долго мешал ложкой — незачем было мешать, он брал без сахара, — но руки не знали, куда деться.
— И что теперь? — спросил он.
— Ничего страшного. Живём дальше. Просто по-другому.
— По-другому — это как?
— Как два взрослых человека. Ты тратишь своё, я трачу своё. На дом и детей — скидываемся поровну. Или пропорционально зарплате — как договоримся. Ты хочешь сделать маме подарок — пожалуйста, из своих. Хочешь с друзьями на море — пожалуйста, из своих. И я то же самое.
— Ты хочешь развода?
— Я хочу справедливости. Это не одно и то же.
Он долго молчал. Пил чай маленькими глотками, смотрел мимо меня в стену. Потом вздохнул — не раздражённо, а как-то тихо, как вздыхают люди, когда понимают что-то, чего не хотели понимать.
— Мне нужно подумать, — сказал он.
— Думай. Времени достаточно.
---
Следующие две недели были тяжёлыми.
Галина Петровна не звонила — это был рекорд, кажется, за все девять лет. Серёжа ходил молчаливый, отвечал на вопросы односложно, ложился спать рано. Я не давила. Варила ужин, укладывала детей, проверяла у Кати уроки — жизнь шла своим ходом, как она умеет идти даже тогда, когда внутри всё замерло.
На работе у меня как раз была годовая сверка, и я уходила в цифры с каким-то облегчением. Там всё было просто: дебет, кредит, сальдо. Там не было обид и молчания.
Наташа позвонила в конце первой недели.
— Ну как вы там? — спросила она. — Серёжина мать успокоилась?
— Пока не звонит.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю ещё.
— А сам Серёжа?
Я помолчала.
— Думает.
— Долго.
— Ему есть над чем.
Наташа помолчала тоже. Она была моей подругой двадцать лет — мы вместе учились в техникуме, вместе выходили замуж в одно лето, с разницей в три месяца. Она умела молчать так, что это было лучше любых слов.
— Лен, ты правильно сделала, — сказала она наконец. — Я тебе давно говорила — нельзя так жить. Ты пашешь, а он распоряжается. Это не семья.
— Это привычка, — сказала я. — С обеих сторон. Его привычка — брать. Моя — давать и молчать. Обе надо менять.
— Ты его не бросаешь?
— Не планирую.
— А он?
— Тоже, кажется. Просто обиделся.
— На правду обижаются, — философски заметила Наташа. — Значит, всё правильно.
---
На третьей неделе Серёжа пришёл с работы, снял куртку, помыл руки и сел напротив меня за стол. Я делала вид, что читаю.
— Лен. Я думал.
— Хорошо.
— Ты права насчёт денег. Наверное.
Я подняла голову. Он смотрел на меня — не виновато, но как-то иначе, чем обычно. Внимательнее.
— Насчёт Турции и Сочи — ну, я мог бы спросить. Должен был спросить. Просто я не думал об этом как о твоих деньгах. Я думал — наши, общие, значит, я могу. Раз я в семье решаю финансовые вопросы — значит, я и решаю. Так было всегда.
— А я и не возражала. Вслух.
— Вот именно. Ты молчала, и я думал — значит, нормально.
— Серёж. Я молчала не потому, что было нормально. Я молчала, потому что думала — ну, семья. Ну, муж. Так принято. Мои мама с папой тоже так жили — папа решал, мама соглашалась.
— Ну вот.
— Только у мамы с папой доходы были примерно одинаковые.
Он кивнул. Медленно, как человек, которому кивать не хочется, но деваться некуда.
— Слушай, — сказал он. — А сколько ты тратила? На себя? За эти два года?
— Тысяч тридцать, наверное. Может, чуть меньше. Стрижки, крем, один раз пальто купила — старое совсем износилось. Вот и всё, в общем.
— Тридцать тысяч за два года.
— Ну да.
Он потёр лицо рукой. Долго.
— Это неправильно, — сказал он наконец. — Ты тоже имеешь право.
— Я знаю. Теперь буду.
— Давай тогда попробуем по-нашему. Как ты предлагала.
— Договорились.
Мы просидели ещё минут сорок, считали, делили, записывали на бумажку — старую, с Shopping list на обороте. На дом и детей — поровну, это выходило вполне посильно для каждого. Остальное — каждый сам. Хочешь помочь маме — помогай, из своего кармана. Хочешь поехать с друзьями — езжай, из своего кармана.
— Получается, мне на личное меньше остаётся, — сказал Серёжа.
— Мне тоже. Но зато честно.
— Честно, — согласился он.
Он взял ручку, поставил подпись под бумажкой. Я посмотрела на него.
— Зачем ты подписываешь?
— Ну, — он пожал плечами, — чтобы по-настоящему. Чтобы не передумать потом.
Я тоже подписала.
---
Галина Петровна позвонила в субботу утром. Я как раз пила кофе — Серёжа уехал с детьми на каток, у меня был первый тихий час за три недели. В квартире стояла удивительная тишина, только холодильник гудел ровно и тихо.
— Лена, — сказала она без предисловий, — я хочу поговорить.
— Слушаю.
— Я была неправа. Насчёт жадной — это я зря сказала. Погорячилась.
Я помолчала. За окном было солнечно — первый по-настоящему весенний день, снег подтаял, и на карнизе капало.
— Спасибо, что сказали.
— Ты правильная хозяйка, — продолжала она, и я слышала, что каждое слово ей даётся с усилием. — Дом держишь, детей поднимаешь. Я вижу. Просто... мне казалось, что так правильно. Как у нас в семье было. Муж — голова, жена — шея. Серёжин отец всегда деньгами распоряжался. Я и не думала, что по-другому может быть.
— Я понимаю, Галина Петровна.
— Но у вас по-другому. Вы оба работаете. Оба зарабатываете. Наверное, и говорить об этом должны оба.
— Должны.
Она помолчала.
— Я Серёже сказала — ты дурак. Мать зарабатывает больше, а ты молчишь и пользуешься. Так нельзя.
Я почти засмеялась. Поставила чашку.
— И что он ответил?
— Надулся сначала. Потом согласился. Он не злой, Лена. Просто как я его воспитала — так и вышло. Это, наверное, моя вина тоже.
Я не ожидала этого. Она говорила тихо, без своей обычной напористости — совсем другой голос, как будто звонила другая женщина.
— Вы его хорошо воспитали, Галина Петровна. Он хороший человек. Просто некоторые вещи надо объяснять вслух, а не ждать, что само дойдёт.
— Да. Наверное.
— Хотите, приходите в воскресенье? Дети будут рады.
Пауза — три секунды, не больше.
— Приду. Пирог привезу. С яблоками — Катя любит.
— Любит. Будем ждать.
Я положила трубку и долго смотрела на капли, которые стекали по стеклу вниз. Одна догоняла другую, сливалась с ней, и они катились дальше уже вместе — быстрее, чем каждая по отдельности.
Допила кофе. Он успел остыть, но это ничего — в тишине и холодный кофе был хорош.
---
Серёжа привёз детей в обед — красных от мороза, весёлых, с мокрыми шарфами. Младший упал на катке три раза и был ужасно горд, рассказывал про каждое падение подробно. Катя научилась ехать спиной вперёд и немедленно показала это прямо в коридоре, в одних носках.
— Осторожно, — сказал Серёжа — не строго.
Я поймала её за плечи, не дав врезаться в стену.
— Молодец. Завтра покажешь бабушке. Она придёт.
Катя посмотрела удивлённо.
— С пирогом?
— С пирогом.
— Тогда ладно, — согласилась Катя и умчалась в комнату.
Серёжа снимал куртку. Я стояла в дверях кухни и смотрела на него — на то, как он вешает куртку, одёргивает свитер, смотрит на свои руки.
— Она звонила? — спросил он.
— Звонила. Помирились.
Он кивнул.
— Хорошо, — сказал просто.
— Хорошо, — согласилась я.
Я пошла на кухню — суп разогревать. Серёжа пошёл следом, сел на своё место, взял с подоконника газету, которую не читал уже полгода. Просто чтобы куда-то деть руки.
— Лен.
— М?
— Я в апреле получу премию. Небольшую, но всё-таки. Может, возьмём детей на море? На майские. Ты тогда говорила — Катя хотела.
Я помешала суп. Посмотрела на него через плечо.
— Катя до сих пор хочет.
— Ну и давай тогда. Пополам?
— Пополам.
Он снова взял газету. Я снова помешала суп. За окном всё так же капало с карниза — равномерно, спокойно, как метроном.
Из комнаты донёсся топот, потом смех — Катя и младший устроили что-то своё, неизвестное, громкое. Серёжа поднял голову, прислушался.
— Живые, — сказал он.
— Живые, — согласилась я.
И это было, пожалуй, самое важное из всего, что мы сказали друг другу за эти три недели.
---
На следующий день я достала с антресоли старую коробку — туда я складывала всякую мелочь, которую не знала, куда деть. Визитки, гарантийные талоны, какие-то квитанции. И нашла там записную книжку — маленькую, в клеточку, ещё из техникума. Полистала. Там были записи про лекции, расписание, телефон Наташи ещё на семь цифр, без кода города.
А на последней странице — список. Мой почерк, тогдашний, круглый. «Что хочу в жизни».
Я прочитала. Хорошая квартира. Машина. Съездить на море каждый год. Красивое пальто. Откладывать на старость.
Ничего особенного. Ничего несбыточного.
Я закрыла книжку. Посмотрела в окно — там уже совсем весна, лужи без льда, и кошки вышли на улицу.
Кое-что из списка у меня было. Хорошая квартира — была, хоть и в ипотеке. На море — не каждый год, но иногда. Пальто — то самое, купленное три месяца назад, которое я всё никак не могла позволить себе раньше.
Откладывать на старость — вот это я начала только сейчас. Открыла накопительный счёт, перевела туда первые пять тысяч. Пять тысяч — смешные деньги. Но это были мои пять тысяч, которые никуда не денутся без моего ведома.
Положила книжку обратно в коробку. Задвинула на антресоль.
---
Воскресенье вышло неожиданно хорошим.
Галина Петровна приехала к двенадцати, с пирогом в стеклянной форме, завёрнутой в полотенце. С яблоками и корицей — я почувствовала запах ещё в прихожей. Катя выбежала встречать сама, повисла на бабушке, потребовала немедленно показать пирог.
— Дай хоть разденусь, — засмеялась Галина Петровна.
Смеялась она редко — обычно говорила с серьёзным лицом человека, знающего, как правильно. Но сейчас засмеялась по-настоящему, откинув голову.
Я смотрела на это из кухни и думала — всё-таки она хорошая женщина. Просто очень привыкла к своей правоте.
Обедали долго. Галина Петровна рассказывала про соседей — у неё в подъезде вечно что-то происходило. Серёжа смеялся над историей про кота соседки Зинаиды Михайловны, который каждую зиму сбегал на чердак и каждую зиму его снимали с трудом. Катя ела пирог и оставляла на тарелке яблоки — любила только тесто, — а младший ел всё подряд и попросил добавки.
— Растёт, — одобрила Галина Петровна.
— Ещё как, — согласился Серёжа.
После обеда мы с Галиной Петровной мыли посуду вдвоём — Серёжа увёл детей гулять, воспользовавшись первым весенним солнцем.
Мы некоторое время молчали. Она мыла, я вытирала — молча, как будто так и надо.
— Лена, — сказала она наконец.
— М?
— Я хочу, чтобы ты знала. Я на тебя не сержусь. Ты правильно сделала.
Я посмотрела на неё. Она не смотрела на меня — мыла тарелку с сосредоточенным видом.
— Спасибо.
— Я сама всю жизнь работала. До самой пенсии. И всё в семью — как принято. Муж распоряжался. Я не думала, что можно иначе. — Она поставила тарелку на сушилку. — А потом муж умер, и оказалось, что я сама по себе — и ничего. Справляюсь.
Я не нашлась что ответить.
— Ты справишься, — добавила она негромко. — Ты сильная.
— Я не хочу справляться одна, — сказала я. — Я хочу вместе. Просто честно.
— Это лучше, — согласилась она. — Это гораздо лучше.
Мы домыли посуду в тишине. Хорошей тишине — той, что бывает, когда говорить больше ничего не нужно.
---
В мае мы поехали на море.
Анапа, апартаменты на двое суток дороже, чем мы рассчитывали, — но это ничего. Катя первый раз зашла в море выше колена и визжала от холода и восторга одновременно. Младший строил что-то из мокрого песка, разрушал, строил снова — с видом человека, занятого настоящим делом.
Серёжа сидел рядом со мной на полотенце и смотрел на детей.
— Хорошо, — сказал он.
— Хорошо, — согласилась я.
— Надо было раньше.
— Надо было.
Он помолчал. Море было не особенно тёплым — конец мая, — но синим и блестящим на солнце. Чайки орали где-то вдалеке.
— Лен. Я хочу сказать.
— Говори.
— Я был неправ. Не только с деньгами — вообще. Я привык, что ты молчишь, и думал — значит, всё устраивает. А надо было спрашивать.
— Надо было.
— Буду спрашивать.
— Буду отвечать, — сказала я.
Катя выбежала из воды, закутанная в полотенце, красная, счастливая.
— Мама! Мама, там краб! Маленький, вот такой! — она показала руками расстояние — сантиметров пять. — Папа, ты видел?
— Не видел, — сказал Серёжа. — Покажи.
— Пошли скорее, он уйдёт!
Серёжа встал. Посмотрел на меня — приглашающе.
— Идём?
— Идём, — сказала я.
Мы пошли все вчетвером — к воде, к маленькому крабу, который, скорее всего, уже давно ушёл. Но это не важно. Важно было идти вместе.
Волна накатила на ноги — холодная, солёная, настоящая. Катя снова завизжала. Младший засмеялся.
Я засмеялась тоже.
Впервые за долгое время — просто так, ни о чём не думая.
---
Накопительный счёт я пополняла каждый месяц — иногда пять тысяч, иногда семь, если получалось. К осени там лежало сорок две тысячи. Не много. Но это были деньги, которые никуда не денутся без моего ведома. Деньги, которые я видела и знала.
Катя в сентябре пошла в третий класс. На линейке стояла с букетом хризантем — белые, я купила на рынке — и смотрела прямо, не сутулясь. Я фотографировала её и думала, что буду рассказывать ей про деньги, когда она подрастёт. Не как про скучную необходимость, а как про инструмент. Как про язык, на котором можно разговаривать честно.
Галина Петровна приходила раз в две недели — обычно в воскресенье, с чем-нибудь домашним. То пирог, то варенье, то соленья в банках. Она и Серёжа, кажется, тоже о чём-то поговорили между собой — о чём именно, я не знала и не спрашивала. Некоторые разговоры должны происходить без меня.
Серёжа в ноябре получил новую должность — небольшое повышение, но всё-таки. Рассказал за ужином, немного смущённо — как будто сам не очень верил.
— Молодец, — сказала я.
— Ну, посмотрим. Там ответственности больше.
— Справишься.
Он посмотрел на меня — серьёзно, без улыбки.
— Лен. Ты это... не думай, что я не понимаю. Понимаю. Просто долго доходило.
— Главное, что дошло.
Он кивнул. Взял вилку. Поел молча — но это было хорошее молчание.
Я смотрела в окно. Ноябрь был тёмным и мокрым, фонарь во дворе раскачивался на ветру. Соседская кошка давно переехала внутрь — на подоконнике никого не было.
Но это ничего. Весной вернётся.