Лариса разгладила купюры на кухонном столе, пересчитала, загнула уголок верхней пятитысячной и пересчитала ещё раз. Двенадцать тысяч. До конца месяца ещё жить и жить, на полке в ванной заканчивается детский крем, а у Мишки левый ботинок жмёт так, что он поджимает пальцы на прогулке. Заметила вчера. И весь вечер не могла об этом забыть.
Чай в кружке давно остыл. Часы над холодильником показывали почти полночь, и из комнаты доносился ровный, сытый храп. Геннадий лёг рано. Он всегда ложился рано, потому что «день был тяжёлый».
***
День Геннадия начинался ближе к полудню. Иногда ещё позже, если накануне он засиживался с телефоном. Лариса к этому времени уже успевала отвезти Мишку к своей матери, доехать до первой подработки, отстоять там полсмены на ногах и вернуться, чтобы забрать сына и ехать на вторую.
Геннадий числился в декретном отпуске. Оформили на него, потому что так посоветовала его мать: «У Ларисы зарплата белая, пусть работает, а ты, Геночка, побудешь с малышом, всё равно в твоей конторе платят копейки». Это звучало разумно полтора года назад. Она тогда кивнула и подумала, что справятся.
Копейки он и правда перестал получать. Но с малышом не был. Мишка проводил дни у бабушки, Ларисиной матери, которая ещё подрабатывала гардеробщицей в поликлинике и ни разу не попросила за внука ни рубля. А Геннадий гулял. Не по парку с коляской, а просто так. Выходил после завтрака, возвращался к ужину. Где бывал, не рассказывал. Говорил: «По делам ходил, Ларис. Чего ты?»
В прихожей у двери стояли его новые кроссовки, белые, с синей полоской, на толстой подошве. Купил недавно и носил аккуратно, обходя лужи. А рядом притулились Мишкины ботинки. Коричневые, с потёртым носом, на размер меньше, чем нужно.
Лариса каждое утро видела их рядом и каждое утро ничего не говорила.
***
В тот вторник она вернулась раньше. Со второй подработки отпустили: хозяйка кафе закрыла зал на ремонт и сказала «позвоню, когда откроемся». Когда, не если. Но голос у неё был такой, что Лариса не стала спрашивать.
Дверь открылась, и сразу стало слышно телевизор. Громко, какой-то спортивный канал, крики комментатора. В коридоре пахло пивом.
Мишка сидел на полу в комнате, в мокром подгузнике, и грыз пластиковую крышку от бутылки. Не плакал. Просто сидел, глядя на экран пустыми, терпеливыми глазами.
Геннадий лежал на диване, вытянув ноги на подлокотник. Рядом на полу стояла банка. Не первая: вторая пустая уже была на подоконнике.
Лариса подняла сына. Прижала к себе, чувствуя, как мокрая ткань подгузника холодит ей руку через блузку. Тёплый, мокрый, свой. Мишка ткнулся лицом ей в шею и замер, как будто ждал этого всё время.
– А чего так рано? – Геннадий приподнялся на локте. – Я как раз хотел его переодеть.
Она понесла Мишку в ванную, включила воду, проверила локтем температуру, стянула мокрую одежду. Руки делали всё сами, привычно и точно.
– Ларис, ну чего ты молчишь? Я в декрете, между прочим. Мне тоже отдых положен.
Дверь ванной закрылась. Тихо, без хлопка.
***
Разговор она попыталась завести в пятницу. Дождалась, когда Мишка уснёт, села напротив Геннадия на кухне. Он ел макароны, которые сварил себе сам, и листал телефон.
– Нам надо поговорить.
– Ну говори.
– Денег нет, Гена. Совсем.
Он положил вилку. Не потому что услышал, а потому что макароны кончились.
– Ларис, я же не виноват, что тебе мало платят. Я вообще-то ради семьи дома сижу, если ты забыла.
– Ты не дома сидишь. Ты днём уходишь и приходишь к вечеру.
– По делам хожу. У меня дела есть, между прочим. Не всё вокруг тебя крутится.
Потом зазвонил его телефон. Встал из-за стола, вышел в коридор, прикрыл дверь. Говорил тихо. Она слышала только «да, ладно» и «завтра скину».
Когда вернулся, посмотрел на неё так, будто забыл, что она здесь.
– Чего?
– Ничего, Гена.
На следующий день позвонила свекровь. Голос у неё был сахарный, с лёгкой обидой по краям, как подтаявшая глазурь.
– Лариса, мне Гена сказал, что ты на него давишь. Он же старается ради семьи, ты понимаешь? Мужчине нужно пространство. Не дави на него, а то он вообще уйдёт, и что ты будешь делать одна с ребёнком?
Трубка легла на стол экраном вниз. Лариса стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. На подоконнике всё ещё стоял остывший чай, который она налила утром и забыла выпить.
Вечером, когда Геннадий уснул, она открыла приложение банка. Общая карта. Последний месяц: переводы, мелкие и не очень, один за другим, каждый день. Получатель один и тот же, короткое название из букв и цифр. За месяц набежало больше, чем она заработала за две недели на обеих подработках.
Пальцы замерли на экране. Стиральная машина в ванной гудела, прокручивая Мишкины ползунки, и этот звук вдруг показался ей очень громким.
***
Соседка Тамара столкнулась с ней у подъезда через три дня. Лариса несла Мишку на руках, пакет с продуктами и рюкзак с его вещами одновременно.
– Давай помогу, – Тамара подхватила пакет. – Ларис, я не в своё дело, но я вчера Геннадия видела. Там, на Свободной, где эта контора. Ну, где ставки на спорт. Он оттуда выходил.
Лариса переложила Мишку с одной руки на другую.
– Спасибо, Тамар. За пакет.
Тамара поняла. Кивнула и ушла.
В ту же ночь Лариса снова открыла выписку. Загуглила название получателя. Букмекерская контора, онлайн-ставки. Всё сошлось: суммы, время переводов, телефон в руках, закрытая дверь коридора. Не дела. Не прогулки.
Телефон лёг на стол экраном вниз. Она сидела на кухне, пока за окном стало светло. Потом подошла к спящему Мишке, поправила одеяло и сварила себе кофе. Первый раз за долгое время пила его не на бегу, а сидя. Медленно. Пока в голове укладывалось то, что она уже знала, но не давала себе назвать.
***
В понедельник Лариса отпросилась с работы на пару часов. Мишку оставила маме. Поехала не к юристу и не к подруге.
Кабинет на третьем этаже, коридор пах линолеумом и чем-то казённым, стулья у стены жёсткие, с металлическими ножками. Она села, сложила руки на коленях и ждала.
Инспектор Валентина Петровна оказалась женщиной с короткой седой стрижкой и очками на тонкой цепочке. Слушала, записывала в блокнот и не перебивала. Ручка поскрипывала по бумаге.
– Ребёнку полтора года, – говорила Лариса. – Отец оформил декрет. Я работаю. По документам он ухаживает за ребёнком. По факту ребёнок у моей матери с утра до вечера. Или один, когда мать не может.
– Отец дома?
– Дома. Но не с ребёнком.
Валентина Петровна подняла глаза поверх очков.
– Вы хотите написать заявление на отца?
Лариса покачала головой.
– Я хочу зафиксировать, что ребёнок фактически без присмотра при оформленном декрете отца. И мне нужно знать свои права, если я подам на развод.
Инспектор записала ещё строчку. Положила ручку.
– У вас есть что-то на руках? Выписки, фото, свидетельства?
Из сумки появилась папка. Синяя, аккуратная, с файлами внутри. Выписка с карты. Распечатки переводов. Фотография Мишки в мокром подгузнике, которую она заставила себя сделать в тот вторник, хотя руки отказывались. И справка от матери. Сколько дней в неделю ребёнок фактически находился у неё.
Собирала неделю. Тихо, по вечерам, пока Геннадий спал.
Валентина Петровна взяла папку, листала медленно, переворачивая каждую страницу до конца.
– Вы всё правильно делаете, – сказала она и снова взяла ручку.
Лариса сидела на жёстком стуле, и ей впервые за полтора года не хотелось бежать.
***
Домой она вернулась к вечеру. Забрала Мишку, покормила, уложила. Он уснул быстро, обхватив её палец, и она осторожно высвободила руку.
Геннадий пришёл в девять. Снял кроссовки у двери, как обычно, бросил на коврик.
– Ужин есть?
– На плите.
Он прошёл на кухню и остановился. На столе, на том самом месте, где обычно лежал конверт с деньгами, лежала синяя папка. А рядом, стопкой, документы. Заявление в опеку, черновик на развод, копия выписки.
– Это чего? – он взял верхний лист и стал читать. Потом положил обратно. – Ларис, ты чего, серьёзно?
Она стояла в дверном проёме. Не скрестив руки, не отвернувшись. Просто стояла.
– Ларис, ну ты чего, мы же семья. Ну ладно, я чуток увлёкся, бывает. Давай поговорим, всё обсудим, я завтра на работу устроюсь, честное слово.
Молчание было ответом. Не потому что она не знала, что сказать. А потому что всё, что нужно было сказать, лежало на столе.
Геннадий посмотрел на папку, потом на неё, потом снова на папку. Открыл рот, закрыл и сел на табуретку.
Лариса прошла в коридор. Нагнулась, подняла его белые кроссовки с коврика, открыла шкаф и поставила их на нижнюю полку. Аккуратно, ровно. Закрыла дверцу, мягко, без щелчка.
Мишкины ботинки стояли теперь у двери одни. Завтра она купит ему новые. На размер больше.
Правильно, что пошла в опеку, или сначала надо было дать ему шанс?