За окном глухо завывал ноябрьский ветер, швыряя в стекло горсти ледяной крупы. В квартире пахло рыбой и детскими вещами, из комнаты доносилось бормотание телевизора — там двухлетний Егорка увлеченно смотрел мультики, разбросав по всему ковру детали пластикового конструктора.
Я стояла на пороге кухни, нервно сминая в руках кухонное полотенце. Дмитрий только что вернулся с работы, но даже не успел переодеться. Он методично вытирал руки бумажным полотенцем, все еще в своей непромокаемой куртке, с которой на линолеум стекали грязные капли. Вид у него был усталый и сосредоточенный, но я знала, что сейчас нельзя тянуть.
— Дим, я тебя очень прошу, — мой голос сорвался на хриплый полушепот, чтобы не напугать ребенка. — Мама звонила. Там на веранде трубу прорвало. Вода уже под плинтусы уходит, обои отваливаются. Максим телефон отключил, он же с друзьями на рыбалку умотал. Съезди, а? У тебя же инструмент весь в багажнике.
Он поднял на меня глаза. Взгляд был ровным, спокойным, но каким-то чужим. За последние полтора месяца я привыкла к этому выражению его лица, когда речь заходила о моей матери, но сейчас внутри все оборвалось.
— Я поеду, Наташа, — ответил он, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения. Только холодная, выверенная рассудительность. — Но сначала пусть Людмила Николаевна переведет мне на карту деньги за экстренный ночной выезд. Плюс оплата работы по тарифу выходного дня. Как только увижу уведомление из банка — заведу машину. Материалы оплатите завтра по чеку.
Я отшатнулась, задев бедром обувную тумбочку. Сверху со звоном упала связка ключей.
— Ты… ты сейчас серьезно? — я часто заморгала, пытаясь осознать услышанное. Слова мужа укладывались в голове с трудом, как пазлы, которые никак не хотели соединяться в единую картинку. — Это же моя мама! У нее дом заливает!
— Это дом Максима, — поправил он меня спокойно, расстегивая молнию на кофте. — А у нас с твоей мамой теперь исключительно товарно-денежные отношения. Услуга за услугу.
Я смотрела на его руки. Те самые руки, которые годами перестилали шифер на той даче, чинили котел, меняли сгнившие доски на крыльце. Всегда безвозмездно, потому что он считал это правильным. Сейчас эти же руки сжимали бумажное полотенце, а губы произносили слова, от которых у меня начинало звенеть в ушах.
— Дим, хватит издеваться! — выкрикнула я, уже не сдерживая голоса. Из комнаты донеслось беспокойное агуканье, но я не могла остановиться. — Дом сгниет! Максим там ремонт только-только начал делать!
— Пусть Максим и спасает свой ремонт, — Дмитрий спокойно накинул куртку обратно. — Или вызывает аварийку. Они возьмут в три раза дороже, чем я. Выбор за вашей мамой.
Я дрожащими руками набрала номер матери. Поставила на громкую связь, чтобы муж слышал. Пусть поймет, как это унизительно — просить родного человека о помощи, а в ответ слышать требование предоплаты.
— Мам… Димка согласен приехать, — начала я, чувствуя, как горло сдавливает спазма. — Но он просит оплату за выезд. Понимаешь? Как за срочную работу мастера…
Из динамика донесся звук льющейся воды, а затем возмущенный вскрик.
— Что-о?! — голос матери сорвался на высокие ноты. — Да вы там совсем совесть потеряли?! Я тут с тряпками по щиколотку в луже ползаю, а он с меня деньги трясет?! Родной зять?!
Дмитрий шагнул ближе и наклонился к телефону. Я видела его лицо — ни тени смущения или колебания.
— Вы сами установили такие правила игры, Людмила Николаевна, — произнес он четко, почти чеканя каждое слово. — За внука вы берете предоплату. Почему я должен дарить вам свои выходные и свой труд? Услуги специалиста нынче дороги. Нет перевода — нет мастера. Ждите Максима с рыбалки.
— Хапуга! Жадина! — в трубке что-то с грохотом упало, видимо, очередное ведро. — Да чтоб ноги твоей на моем пороге больше не было! Никогда! Сама справлюсь!
Короткие гудки ударили по ушам. Я стояла, не в силах пошевелиться. Дмитрий молча выпрямился, стянул куртку и пошел в ванную мыть руки. В коридоре остался только запах мокрой осенней одежды и та гулкая тишина, которая бывает после самого громкого скандала.
Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Внутри все кипело от обиды и непонимания. Как мы дошли до того, что муж требует деньги за помощь моей матери? Когда наши отношения превратились в бухгалтерский отчет?
Чтобы понять, как некогда дружная семья оказалась на грани полного разрыва, нужно вернуться на два месяца назад. Именно там, в середине сентября, была поставлена та точка невозврата, о которой я тогда даже не догадывалась.
Глава 2
В середине сентября мне позвонила бывшая начальница. Я как раз разбирала пакеты с продуктами, которые привез Дмитрий по дороге с работы, и пыталась одновременно следить за Егоркой, устроившим погром в шкафу с кастрюлями. Экран телефона высветил знакомое имя, и я ответила, прижав трубку плечом к уху.
Наталья Сергеевна, владелица небольшой логистической компании, где я работала до декрета, была женщиной резкой и деловой. Она не тратила время на приветствия и расспросы о здоровье.
— Слушай, Наташа, у меня для тебя предложение. Освободилось место старшего координатора. Работа нервная, но оклад такой, что за год расквитаешься с кредитами и еще на море отложишь. Выход через неделю. Будешь?
Я замерла с пакетом в руках. Выход через неделю. Год назад я бы схватилась за такую возможность обеими руками. Но сейчас главной проблемой был не страх перед нервной работой, а двухлетний Егорка, который только что с победным криком вытащил на середину кухни тяжелую чугунную сковороду.
— Наталья Сергеевна, я подумаю и перезвоню, — выдавила я, выхватывая у сына опасный предмет.
Весь вечер я прокручивала в голове варианты. Очередь в государственный детский сад двигалась со скоростью улитки, нам обещали место не раньше чем через полгода. Няню с улицы брать я боялась — подруги по площадке понарассказывали таких историй, что волосы вставали дыбом. Оставался один вариант, самый надежный и, как мне тогда казалось, правильный.
На следующий день я поехала к матери. Людмила Николаевна жила в старой пятиэтажке на другом конце города. В ее крошечной прихожей всегда пахло медикаментами и сыростью от подвальных труб. Она работала в регистратуре районной поликлиники, вечно жаловалась на начальство, на маленькую пенсию и на гудящие к вечеру ноги. Мне было стыдно просить ее о помощи, но другого выхода я не видела.
Мы сидели на продавленном кухонном диванчике. Я отодвинула от себя чашку с остывшим чаем, который мать поставила передо мной больше для порядка, чем для угощения.
— Мам, выручай, — начала я, глядя, как она протирает очки краем домашнего халата. — Мне такую должность дают, отказываться глупо. Посиди с Егоркой. Он тебя любит, с тобой спокойно остается.
Людмила Николаевна долго молчала. Потом тяжело вздохнула, надела очки и посмотрела на меня тем особенным взглядом, который я знала с детства — в нем смешивались и жалость, и расчет, и какая-то щемящая материнская любовь, которая всегда была обернута в практичность.
— Наташенька, да разве ж я против? Внук все-таки, своя кровь, — она промокнула уголок глаза платком, но я не была уверена, что это слезы умиления, а не усталость от долгого дня в регистратуре. — Но как я регистратуру брошу? Уволюсь — и что дальше? На пенсию не разгуляешься, а цены в аптеке сама видела. На что мне продукты покупать?
— Мы будем помогать! — выпалила я с горячностью, которая была мне свойственна в минуты отчаяния. — Димка же хорошо зарабатывает, я первую зарплату получу — тоже вкладываться начнем.
— Помогать — это дело добровольное, — мать прищурилась, и в ее голосе зазвучали нотки, которые я сразу узнала — сейчас начнется торг. — Сегодня помогли, завтра забыли. Мне нужна стабильность, Наташа. Я женщина взрослая, должна понимать, на что живу.
Она сняла очки, снова протерла их и водрузила на нос. Весь этот спектакль с паузами и вздохами был рассчитан на то, чтобы я сама поняла, к чему она клонит. Но я решила не тянуть.
— Мам, говори прямо.
— Давай так, — она выпрямилась на диванчике, и в ее голосе исчезла всякая сентиментальность. — Если вы с мужем будете мне каждый месяц переводить ту сумму, которую я на работе получаю, тогда я заявление по собственному напишу. Бесплатно я просто не потяну, уж не обессудь.
Я задумалась. Сумма, которую она назвала, была не такой уж большой — зарплата регистратора в районной поликлинике не могла сравниться с тем, что обещали мне на новом месте. Мы с Димой потянем. К тому же это честно — мать бросает работу, тратит на внука свое время и силы, значит, должна получать компенсацию.
— Хорошо, мам, я поговорю с Димой, — кивнула я, чувствуя, как внутри поднимается облегчение. Вопрос с садиком и няней был решен.
В тот вечер я вернулась домой окрыленная. Егорку я уложила спать пораньше, приготовила ужин и стала ждать мужа. Дмитрий пришел уставший, с черными въевшимися пятнами смазки на пальцах — на работе была авральная неделя. Я накрыла на стол, поставила перед ним тарелку с макаронами по-флотски, которые он очень любил, и, выждав паузу, выложила свой план.
— Дим, у меня для тебя новость. Меня пригласили на старую работу, на повышение. Оклад хороший, я согласилась.
Он оторвался от еды, вытер губы салфеткой и внимательно посмотрел на меня.
— Это же здорово, Наташ. А с Егоркой что?
— Я к маме съездила. Она согласилась уволиться и сидеть с ним. Но есть одно условие, — я замолчала, собираясь с духом. — Она просит, чтобы мы каждый месяц переводили ей сумму, равную ее зарплате. Она же работу бросает, ей на что-то жить надо.
Дмитрий перестал жевать. Он отложил вилку и долго смотрел на меня, словно видел в первый раз. В его глазах я не увидела ни удивления, ни злости — только какое-то тяжелое, горькое разочарование.
— Она попросила деньги? — тихо переспросил он. — За то, чтобы сидеть с родным внуком?
— Дим, ну ей же жить на что-то надо! Она ради нас работу бросает, — я начала оправдываться, хотя внутри уже зашевелился червячок сомнения. — Это же справедливо.
— Мои родители тоже не богачи, — Дмитрий сцепил пальцы в замок и положил их на стол. Голос его звучал ровно, но я чувствовала, каким усилием ему дается это спокойствие. — Когда они забирали Егора на две недели летом, они даже пакет фруктов отказывались от нас брать. Потому что для них внук — это внук. А у нормальных людей, Наташа, это называется взаимовыручкой. У твоей мамы — прейскурант.
— Не сравнивай! У них разные ситуации!
— Ситуации у всех одинаковые, — он встал из-за стола, отодвинув тарелку с нетронутой едой. — Просто одни понимают, что такое семья, а для других семья — это договор с прейскурантом в приложении.
Я хотела возразить, привести еще какие-то доводы, но Дмитрий уже вышел из кухни. В ту ночь мы не разговаривали. Он долго сидел в гостиной, листая что-то в телефоне, а я лежала в спальне и смотрела в потолок, чувствуя, как между нами вырастает невидимая стена.
Утром он сказал только одно:
— Хорошо. Платим. Но с этого момента твоя мама для меня — не родственница. Она — наемный сотрудник. Услуга за услугу.
Я тогда не придала значения его словам. Мне казалось, что он просто злится из-за непредвиденных расходов, что это пройдет. Я не понимала главного: эта ситуация стала лишь искрой, которая упала на давно разлитый бензин. Искрой, которая запустила отсчет времени до того самого ноябрьского вечера, когда я стояла в коридоре с зажатым в руке телефоном и слушала, как мой муж требует предоплату за помощь моей матери.
Весь октябрь прошел в режиме постоянных стычек. Я отвозила сына к матери, переводила оговоренную сумму в день получки. Дмитрий игнорировал тещу. Если ему приходилось забирать Егора, он сигналил у подъезда и ждал в машине, ни разу не поднявшись на этаж. Я делала вид, что ничего не происходит, что это временные трудности. Но временные трудности имели свою историю, которая началась задолго до сентября. История эта уходила корнями в тот день, когда моя мать собрала нас на кухне, чтобы объявить свою волю.
Глава 3
Та история, которая определила все, случилась четыре года назад. Тогда еще был жив отец, но он уже лежал в больнице после второго инфаркта, и врачи не давали никаких надежд. Мы с Димой приехали к матери, когда она позвонила и сказала, что нужно собраться всем вместе. Я помню тот день поминутно, хотя сейчас, спустя годы, мне хотелось бы забыть его.
Мы сидели на кухне в родительской квартире. Мать выглядела изможденной, но собранной. Она расставила на столе чашки, налила чай, достала из серванта печенье — все делала с каким-то механическим спокойствием, будто готовилась к важному разговору и репетировала каждое движение. Брат Максим сидел напротив, нервно крутил в руках пачку сигарет, хотя курить в квартире мать никогда не разрешала.
Максим был младше меня на три года, но всегда казался старше своей беззаботностью и вечной уверенностью, что мир ему что-то должен. В свои тридцать он перебивался случайными заработками, переезжал от одной девушки к другой, и нигде не задерживался дольше, чем на один сезон. Отец часто говорил про него: «Золотые руки, да только голова не оттуда растет». Мать же всегда защищала сына, находила ему оправдания, подкармливала, подкидывала деньги.
Дмитрий сидел рядом со мной, молчаливый и напряженный. Он не любил эти семейные собрания, где все говорили намеками, но в тот раз приехал без вопросов, потому что понимал — речь пойдет об отце.
— Дети, — мать начала разговор после долгой паузы, поправив платок на плечах. — Отец ваш, сам знаете, в каком состоянии. Дай бог, выкарабкается, но надо думать о будущем.
Она обвела нас взглядом и остановилась на мне.
— Наташ, вы с Димой молодцы. Квартиру сами в ипотеку взяли, машины есть. Живете своим умом, своим трудом. Я за вас спокойна.
Потом она повернулась к брату.
— А Максиму помощь нужна. Мужчина уже, а ни кола ни двора. Я хочу весь участок с домом на него переоформить. Пусть хоть какой-то фундамент в жизни будет.
Я тогда промолчала. Дом в пригороде, который отец строил всю жизнь, кирпич за кирпичом, вкладывая в него силы и здоровье. Дача с большой землей, с гаражом, с баней, которую отец сам сложил. Все это отходило брату. Но я не спорила. Максим все-таки брат, и жалко его было по-настоящему. У него действительно ничего не было, а у нас с Димой была своя квартира, пусть и в ипотеку, были машины, был какой-то запас прочности.
Я не посмотрела на мужа. Боялась увидеть в его глазах то, что потом пришлось бы объяснять матери. А Дмитрий сидел рядом, держал руки на столе, и я чувствовала, как он напрягся, но он тоже промолчал.
Людмила Николаевна, поглаживая клеенку на столе, произнесла фразу, которую я запомнила на всю жизнь. Она сказала ее будто между делом, с той легкой улыбкой, которая должна была смягчить сказанное, но сделала только хуже.
— Дочка, дом я твоему брату отписала, а крышу мне твой муж починит. У Димы руки золотые, он же своих не бросит, правда, зятек?
Дмитрий тогда ничего не ответил. Я видела, как дернулась его щека, как он сжал пальцы в замок так, что побелели костяшки, но он промолчал. Он проглотил эту обиду, как глотают горькое лекарство, понимая, что если начать спорить сейчас, разговор перерастет в скандал, и виноватым выставят его.
Я же, вместо того чтобы поддержать мужа, кивнула. Кивнула, как покорная дочь, которая не смеет перечить матери, даже когда та делит наследство несправедливо.
— Конечно, мам, — сказала я тогда. — Димка поможет.
Мы уехали от родителей в тот вечер поздно. В машине Дмитрий молчал всю дорогу, и я не решалась нарушить тишину. Только когда мы зашли в квартиру, он произнес одну фразу.
— Крышу я починю, — сказал он, снимая обувь. — Но пусть запомнит: я это делаю не потому, что должен, а потому, что считаю правильным помогать родным.
Он действительно считал это правильным. И в следующие годы я видела, как он каждые выходные, если позволяло время, мотался на ту самую дачу, которая теперь принадлежала Максиму. Он перестилал старый шифер, который тек как решето, менял сгнившие доски на крыльце, чинил котел перед каждой зимой, перебирал проводку, которая искрила при малейшей нагрузке. Бесплатно. Просто потому, что когда-то дал слово.
Максим в это время приезжал на дачу только на шашлыки. Он привозил друзей, разводил мангал, а когда гости разъезжались, говорил: «Ну, зять у нас рукастый, он доделает». Мать же относилась к Диме с той особенной
благодарностью, которая не требовала от нее никаких ответных действий. Она угощала его пирожками, хвалила при соседях, но ни разу не предложила разделить расходы на материалы, ни разу не сказала Максиму, чтобы тот хоть что-то делал сам.
Дмитрий не жаловался. Он вообще не умел жаловаться. Но я видела, как он устает после этих поездок, как у него болят руки, как он возвращается домой грязный и злой, но ни слова не говорит против. Он считал это правильным. Пока не наступил тот день, когда правильность столкнулась с прейскурантом.
Когда в сентябре мать потребовала деньги за внука, что-то в нем сломалось. Я поняла это не сразу. Я видела только, как он молча согласился, как стал переводить деньги в день получки, как перестал здороваться с тещей. Я не видела главного: для него это был не просто спор о деньгах. Это было подтверждение того, что четыре года назад он ошибался. Не было никакой благодарности, никакого «свои» — был только расчет. И если уж играть по правилам тещи, то играть честно.
Поэтому в тот ноябрьский вечер, когда трубу прорвало на веранде, а Максим уехал с друзьями на рыбалку и отключил телефон, Дмитрий уже не считал себя обязанным что-то делать просто так. Он выставил счет, как ему и было велено самой Людмилой Николаевной — за каждую услугу своя цена.
Я стояла тогда в коридоре, слушая короткие гудки в телефоне, и понимала, что мы перешли ту черту, за которой уже не будет возврата к прежней жизни. Но я еще не знала, что самое страшное впереди. Самое страшное случилось той же ночью, когда мать так и не дождалась помощи и осталась в залитом доме одна, а наутро вынесла свой приговор.
Глава 4
После того как в телефоне раздались короткие гудки, я еще долго стояла в прихожей, не в силах пошевелиться. Дмитрий ушел в ванную, и оттуда доносился шум льющейся воды. Егорка в комнате что-то радостно лепетал, обращаясь к героям мультфильма. А я смотрела на темное окно, за которым ноябрьский ветер раскачивал голые ветки деревьев, и понимала, что мать осталась там одна.
Я набрала ее номер снова. Длинные гудки уходили в пустоту. Она не брала трубку. Я позвонила брату. Механический голос сообщил, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Максим действительно отключил телефон, как часто делал, когда уезжал на рыбалку с друзьями, чтобы никто не дергал. Он любил говорить: «Я на отдыхе, решайте свои проблемы сами».
Я металась по квартире, не зная, что предпринять. Взять машину и поехать самой? Но у меня не было прав, я так и не выучилась, все откладывала на потом. Вызвать аварийную службу? Дмитрий был прав — они взяли бы в три раза дороже, но сейчас меня волновали не деньги. Я просто не знала адреса вентиля в подвале, не понимала, как перекрыть воду, если труба лопнула на веранде.
Я подошла к двери ванной и постучала.
— Дим, пожалуйста, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я понимаю, ты зол. Но мама там одна. Она не справится.
Дверь открылась. Дмитрий стоял на пороге, вытирая руки полотенцем. Лицо его было спокойным, но я видела, как он сжимает челюсть.
— Она справится, — ответил он. — Или вызовет аварийку. Или дозвонится до своего сына, которому отписала дом. Я здесь больше не при чем.
Он прошел мимо меня в комнату к Егорке, и я услышала, как он заговорил с сыном мягким, спокойным голосом, совсем не похожим на тот, которым он только что отвечал мне. Я осталась в коридоре одна, с телефоном в руке, и чувствовала, как внутри разрастается тяжелая, липкая пустота.
В ту ночь я не сомкнула глаз. Я лежала рядом с Димой, смотрела в потолок и представляла, как мать ходит по ледяной воде, наклоняясь с ведром, как у нее замерзают руки и болит спина. Я набирала ее номер каждые полчаса. Она не отвечала.
Потом, уже под утро, телефон зазвонил сам. Я схватила его, не глядя на экран.
— Мам? Ты как?
Голос матери был чужим — не просто усталым, а каким-то обесточенным, будто из нее вынули стержень.
— Сосед дядя Вова помог, — сказала она коротко. — В подвале вентиль перекрыли. Но вода уже везде была. Полы новые, которые Максим стелил, все вздулись. Обои по стенам пузырями пошли. Теперь месяц сушить, а потом переделывать.
— Мам, я так виновата…
— Не надо, — перебила она. — Я сама виновата. Думала, зять — родной человек, а оказалось…
Она замолчала, и в трубке повисла та самая тяжелая тишина, которая бывает перед приговором.
— Мам, не надо сейчас. Давай я приеду, помогу убраться.
— Не приезжай, — голос матери стал ледяным. — И внука ко мне больше не води. Раз вы с мужем решили, что все продается и покупается, наймите няню. Я вам больше не нужна.
— Мама, что ты говоришь? Егорка тебя любит!
— Любит — не любит, теперь неважно. Я свои услуги больше не предлагаю. Бесплатно я уже наработалась на вашу семью. И за деньги не надо. Ищите чужого человека.
Она положила трубку раньше, чем я успела что-то ответить. Я сидела на кровати, сжимая телефон, и смотрела в окно, за которым только начинало светать. Дмитрий спал, повернувшись на бок, и его дыхание было ровным и спокойным. Егорка сопел в своей кроватке. А я осталась одна с пониманием, что та жизнь, которую я знала, закончилась.
На следующий день начался ад. Мне нужно было выйти на работу через четыре дня, а сидеть с ребенком было некому. Я обзвонила всех знакомых, подруг по декрету, соседок. Никто не мог взять Егорку на полный день. Кто-то сам работал, кто-то сидел со своими внуками, кто-то просто не хотел брать на себя такую ответственность.
Пришлось искать няню через сайты. Я нашла женщину, которая согласилась приходить на полный день. Она была старше моей матери, с неприятной привычкой все время вздыхать и рассказывать, как тяжело работать с чужими детьми. Она просила в полтора раза больше, чем мать. Но выбора не было.
Первые дни я возвращалась с работы и не узнавала свою квартиру. Чужая женщина сидела на диване с моим сыном, и от этого запах дома казался другим, чужим. Егорка плакал, когда я уходила, и плакал, когда я возвращалась, потому что не понимал, почему бабушка больше не приходит.
Дмитрий в эти дни был спокоен и предупредителен. Он не говорил про мать, не упрекал меня, но и не предлагал помириться. Он просто перевел деньги няне в день получки, как переводил раньше матери, и занимался своими делами.
А Людмила Николаевна жаловалась соседкам на бесчувственного зятя, который не помог женщине в трудной ситуации. Я знала это от тетки, которая жила с матерью в одном подъезде. Соседки качали головами, говорили, какая нынче молодежь пошла, и обещали, что господь накажет такого зятя. Мать слушала эти речи и кивала.
Я оказалась между двух берегов, и ни один не был мне близок. Муж считал, что поступил правильно, преподав урок человеку, который забыл, что семья — это не касса с процентами. Мать была уверена, что ее унизили и оскорбили в трудную минуту. А я каждый вечер смотрела на Егорку, который тянул ручонки к телефону и лепетал «баба», и не знала, как объяснить двухлетнему ребенку, почему та, кого он любит, больше к нему не приходит.
В нашей обустроенной квартире было тепло и уютно. Дмитрий хорошо зарабатывал, я получала обещанный оклад, и мы даже начали погашать кредит быстрее, чем планировали. Но ощущение настоящей, большой семьи исчезло навсегда. Я поняла это окончательно, когда через две недели мать позвонила сама. Она не спрашивала о внуке, не интересовалась моей работой. Она позвонила, чтобы сказать, что продает дачу. Ту самую, которую когда-то строиил отец, которую она отписала Максиму, которую Дмитрий столько лет чинил своими руками.
— Максим все равно там ничего делать не умеет, — сказала она бесцветным голосом. — А мне деньги сейчас нужнее. Буду на них жить.
Я слушала и понимала, что это она ставит точку. Не в споре о трубе, не в ссоре из-за денег за внука. А в истории, которая началась четыре года назад на той кухне, когда она поглаживала клеенку и говорила: «Дочка, дом я твоему брату отписала, а крышу мне твой муж починит».
Крышу Дмитрий чинил. Но оказалось, что этого было мало.
Глава 5
С того промозглого ноябрьского вечера прошло полгода. Полгода, которые растянулись для меня в бесконечную череду будней, где не было места праздникам, семейным обедам и тем теплым вечерам, когда мы собирались все вместе за большим столом.
Я вышла на работу и быстро втянулась. Логистика, координация, постоянные звонки и отчеты — все это заполняло дни так плотно, что к вечеру у меня не оставалось сил думать о чем-то еще. Наталья Сергеевна оказалась права: работа была нервной, но оклад действительно позволял дышать свободнее. Мы с Димой погасили остатки автокредита раньше срока и даже начали откладывать на летний отдых.
Но каждый раз, когда наступали выходные, я чувствовала, как внутри затягивается какой-то узел. Потому что выходные означали, что я остаюсь дома с Егоркой, а чужая женщина, которую мы наняли, уходит до понедельника. И каждый раз, проходя мимо телефона, я ловила себя на мысли, что хочу набрать мамин номер.
Я не набирала. А она не звонила.
В декабре, перед Новым годом, я все же решилась. Мы с Димой собирались наряжать елку, и мне нестерпимо захотелось, чтобы Егорка увидел бабушку. Я набрала номер, долго слушала гудки, а потом услышала голос матери — сухой, официальный, как с незнакомым человеком.
— Слушаю.
— Мам, привет. Как ты? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Нормально. Живу.
— Мам, мы тут елку ставим завтра. Может, приедешь? Егорка по тебе скучает. Он все время про бабушку спрашивает.
В трубке повисла долгая пауза. Я слышала ее дыхание и понимала, что она колеблется.
— Нет, Наташа, — сказала она наконец. — Не приеду. Я уже привыкла, что у меня нет внука. Не надо меня дергать.
— Мама, ну сколько можно? — мой голос сорвался, и я почувствовала, что вот-вот расплачусь. — Мы же семья!
— Семья? — переспросила она с горькой усмешкой. — Это вы с мужем так семью понимаете? Кто из нас первый про деньги заговорил? Я вас просила о помощи, а он мне счет выставил. Как в ларьке каком-то.
— Ты сама начала! Ты за внука деньги попросила!
— Я не попросила. Я сказала: если вы хотите, чтобы я бросила работу, вы должны мне компенсировать потерю. Это разные вещи, Наташа. А ваш Димка решил меня унизить в тот момент, когда у меня дом заливало. Ну и живите теперь с его принципами. А меня оставьте в покое.
Она положила трубку. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и смотрела на Дмитрия, который вошел с Егоркой на руках. Сын радостно тянулся к елке, которую мы еще не успели поставить, и лепетал что-то про огоньки. Дмитрий посмотрел на меня, и я увидела в его глазах понимание.
— Звонила? — спросил он спокойно.
— Да. Она не приедет.
Он ничего не сказал, только кивнул и понес Егорку в комнату. Я смотрела ему вслед и думала о том, что он, наверное, считает себя победителем. Он отстоял свои принципы, доказал, что не позволит собой пользоваться. Но почему же тогда мне так больно?
В январе пришло известие, что дачу продали. Мать нашла покупателей быстро — дом был хороший, с участком, с гаражом, все по-честному построено отцом. Она позвонила мне не сама, а через тетку, чтобы я передала Дмитрию, что его инструменты, которые он оставлял в сарае, можно забрать. Покупатели забирали дом со всем содержимым, и если зятю что-то нужно, пусть забирает, пока не поздно.
Дмитрий собрался в субботу утром. Я спросила, не поехать ли с ним. Он покачал головой.
— Не надо. Я быстро.
Он вернулся через три часа. В багажнике лежал старый ящик с инструментами, который он собирал годами, и несколько досок, которые он хотел пустить на какие-то свои поделки. Он был спокоен, но я видела, как он прошел на кухню, налил себе чай и долго сидел, глядя в окно. Я подошла и села рядом.
— Ну что там? — спросила я тихо.
— Продали, — ответил он. — Новые хозяева уже въехали. Говорят, весной будут сносить баню и перестраивать гараж.
— Жалко? — спросила я, хотя знала ответ.
— Жалко, — сказал он просто. — Не дома жалко. Твоего отца жалко. Он же столько сил туда вложил. Думал, для детей строил, для внуков. А теперь чужие люди распоряжаются.
Я не сдержалась и заплакала. Дмитрий обнял меня, и мы долго сидели так, молча, на кухне, где пахло детскими вещами и жареной картошкой, которую я готовила к обеду. Егорка возился в комнате с конструктором, не понимая, что в его маленькой жизни случилась перемена, которая уже никогда не исправится.
В феврале у Егорки был день рождения. Ему исполнилось три года. Мы купили подарки, пригласили нескольких друзей с детьми, заказали торт. Я позвонила матери за неделю, приглашая ее. Она долго молчала, потом спросила:
— Димка будет?
— Конечно, будет. Это же его сын.
— Тогда я не приеду. Не хочу с ним видеться. И не хочу портить ребенку праздник.
— Мам, ты не портишь. Ты его бабушка!
— Бабушка, которая ему не нужна, потому что ее услуги слишком дороги для вашей семьи, — отрезала она. — Отмечайте сами. Я позвоню внуку на следующий день.
Она позвонила. Я слышала, как Егорка, взяв телефон, радостно закричал: «Баба! Баба!» И как мать, сдерживая слезы, говорила ему: «С днем рождения, внучек. Расти большой, слушайся маму». Она говорила с ним три минуты, а потом сбросила вызов. Егорка долго тыкал пальцем в экран, пытаясь снова вызвать бабушку, и я не знала, как ему объяснить, что она больше не придет.
Сейчас мы живем своей жизнью. У меня есть хорошая работа, любящий муж, замечательный сын. Дмитрий по-прежнему спокоен и надежен. Он не говорит о теще, не вспоминает о даче. Для него эта тема закрыта, как ящик с инструментами, который он забрал из сарая и поставил в кладовку.
По вечерам мы сидим на кухне, пьем чай, смотрим, как Егорка строит башни из конструктора. В квартире тепло и уютно. Но я знаю, что когда наступят майские праздники или Новый год, мне снова придется врать сыну, объяснять, почему бабушка не может приехать, почему мы не едем к ней в гости.
Я думаю об этом часто. О том, кто прав, а кто виноват. Дмитрий уверен, что преподал урок человеку, который забыл о том, что семья — это не касса с процентами. Мать убеждена, что ее унизили в трудную минуту и выставили за дверь. А я осталась между ними, и мне не к кому примкнуть.
Иногда, когда я вижу, как Дмитрий играет с Егоркой на ковре, я ловлю себя на мысли: он хороший отец. Он заботливый муж. Но мою маму я потеряла. И я до сих пор не знаю, стоила ли та работа таких потерь. Стоило ли то повышение, та зарплата, тот карьерный рывок того, что теперь моя семья расколота, а сын растет без бабушки.
Я вытираю посуду полотенцем, ставлю чашку на место и смотрю в окно. За окном уже апрель, солнце топит последний снег, и где-то там, на другом конце города, в старой пятиэтажке, пахнущей медикаментами и сыростью, живет моя мать. Она одна. И она ждет, когда я сделаю первый шаг. Но я не знаю, как его сделать, не предав при этом мужа.
А Дмитрий сидит на ковре и терпеливо объясняет Егорке, как правильно соединить детали конструктора. Он не знает, что я думаю о маме. А может, и знает. Но молчит. Потому что теперь между нами тоже есть то, о чем мы не говорим.
И я смотрю на них и понимаю: наша большая семья, та, что собиралась по праздникам за большим столом, с горячими пирогами и долгими разговорами, исчезла навсегда. Мы победили в этой войне каждый свою правду. Но вместе с правдой мы потеряли что-то, что уже не вернуть.