Он приходил в кафе ровно в десять утра.
Всегда в одном и том же пальто — тёмно-сером, с бархатным воротником, немного потёртым на левом плече. Всегда с тростью, хотя хромоты у него не было заметно. И всегда садился за один и тот же столик — у окна, слева от входа, откуда был виден угол улицы и старая липа, которую городские власти каждый год собирались срубить, но так и не срубили.
— Два кофе, — говорил он. — Как обычно.
Марина работала в этом кафе уже три года и за всё это время ни разу не видела, чтобы кто-то садился напротив него. Второй стакан просто стоял. Остывал. Иногда старик смотрел на него. Иногда — в окно. Иногда что-то тихо говорил — так тихо, что даже в пустом зале нельзя было разобрать ни слова.
Марина никогда не спрашивала.
Первый раз она нарушила это негласное правило в ноябре, когда на улице зарядил такой дождь, что даже голуби попрятались под карнизы. Старик пришёл насквозь мокрый — зонт он, судя по всему, принципиально не признавал — и долго снимал пальто, пока она стояла рядом .
— Вам помочь? — спросила она.
— Я справляюсь, — сказал он. — Справляюсь уже восемьдесят один год.
Он сел. Она принесла два кофе и салфетки . И почему-то не ушла сразу.
— Простите, — сказала она, глядя на второй стакан. — Это для кого-то?
Старик посмотрел на неё долгим взглядом. Не обиженным, не усталым. Просто — изучающим.
— Для Нины, — сказал он наконец.
— Она придёт?
— Нет, — сказал он просто. — Она умерла семь лет назад.
Марина открыла рот и закрыла. Старик вернул взгляд к окну.
— Но кофе она любила именно такой. Крепкий, без сахара. Говорила, что сладкий — это уже не кофе, а недоразумение в чашке. — Он чуть улыбнулся. — Я с ней не соглашался. Сорок восемь лет не соглашался.
После того разговора что-то изменилось.
Не в нём — в ней.
Она стала замечать детали, которые раньше проходили мимо. Как он аккуратно сдвигал второй стакан чуть ближе к себе, когда читал газету — словно так они сидели рядом. Как иногда, уходя, он на секунду задерживал руку на краю стола, там, где стоял второй кофе.
Однажды она услышала, как он говорит:
— Липу всё-таки не срубили. Ты бы порадовалась.
В декабре он не пришёл три дня подряд.
Марина поймала себя на том, что смотрит на дверь. На пустой столик у окна. На липу, которую было видно через стекло — голую, засыпанную снегом.
На четвёртый день он вошёл. Чуть медленнее обычного. Трость держал крепче.
— Простудились? — спросила она, уже неся поднос.
— Немного, — сказал он. — Нина бы заругала.
Марина поставила два стакана. Потом, не думая, поставила третий.
— Это вам. За счёт заведения.
Старик посмотрел на три стакана. На неё. И засмеялся — негромко, но по-настоящему, так, как смеются люди, которые умеют это делать.
— Она бы сказала, что вы хорошая девочка.
— Откуда вы знаете?
— Она всегда говорила правду, — сказал он. — Это было иногда неудобно. Но я привык.
Весной он рассказал ей, как они познакомились.
На танцах, в пятьдесят восьмом году. Он пригласил другую, но споткнулся по дороге и оказался перед Ниной. Она посмотрела на него и сказала: "Ну, раз уж ты здесь".
— Так и получилось, — сказал он. — Раз уж я здесь.
Летом он показал Марине фотографию. Небольшую, чёрно-белую, уже потёртую на сгибах. Женщина смотрела в объектив без улыбки — серьёзно и немного насмешливо. Глаза светлые.
— Она не любила фотографироваться, — сказал старик. — Говорила, что фотографии врут. Что живое лицо не поймать.
— А вы не согласны?
Он подумал.
— Нет, — сказал он. — Эта — не врёт.
В сентябре он не пришёл.
Ни в этот день, ни на следующий.
Марина спросила у хозяйки. Та пожала плечами — она не знала ни его имени, ни адреса. Просто старик, который всегда платил наличными и всегда оставлял ровно столько, сколько нужно.
Столик у окна стоял пустым.
Марина каждое утро смотрела на него и думала о том, что не спросила его имени. Что не сказала — чего? Что эти несколько месяцев что-то значили. Что она привыкла к его пальто, к его трости, к тому, как он смотрит на угол улицы.
К двум стаканам кофе.
Через две недели пришла женщина.
Лет пятидесяти, с усталым и одновременно спокойным лицом. Она остановилась у входа, осмотрела зал и подошла к стойке.
— Здравствуйте. Мне сказали, что мой отец часто бывал здесь.
Марина молчала секунду.
— Часто, — сказала она.
— Он умер десять дней назад. — Женщина помолчала. — Тихо, во сне.
Она оглянулась на столик у окна.
— Это его место?
— Да.
Женщина подошла. Постояла. Потрогала край стола — так же, как он, — и обернулась.
— Он всегда заказывал два кофе?
— Всегда.
— Из-за мамы?
— Да.
Женщина кивнула. Глаза у неё были светлые — как на фотографии.
— Можно мне тоже? — спросила она тихо. — Два кофе.
Марина принесла два стакана.
Крепкий, без сахара. И ещё один — крепкий, без сахара.
Женщина сидела у окна и смотрела на липу, которую городские власти каждый год собирались срубить. За стеклом начинался дождь. Негромкий, осенний — такой, который ничего не обещает, просто идёт.
Оба стакана дымились.