Мы прожили с Андреем четырнадцать лет. Не скажу, что всё было идеально — у кого идеально после четырнадцати лет? Но я считала, что у нас нормально. Дом, дочка, совместный отпуск раз в год на море. Ссоры по пятницам и примирения по воскресеньям. Обычная жизнь. Я не жаловалась. Я вообще не умею жаловаться — мама всегда говорила, что это мой главный недостаток.
В тот вторник я опаздывала за Машей в садик — моя машина с утра не завелась, и я попросила у Андрея ключи от его. Он уже ушёл на работу, ключи оставил на тумбочке. Обычное дело. Я ехала по знакомому маршруту, думала о том, что надо купить гречку и позвонить маме. Обычные мысли обычного дня.
Около садика я остановилась на светофоре и полезла в бардачок за салфетками — Маша вечно размазывает всё по лицу после обеда, и я всегда держу их под рукой. Нащупала что-то твёрдое. Достала.
Помада. Ярко-красная, в золотом корпусе. Дорогая, сразу видно. Я никогда не крашу губы красным. Я вообще почти не крашусь — некогда, да и Андрей всегда говорил, что ему нравится моё лицо без всего этого.
Я смотрела на эту помаду, наверное, секунд двадцать. Светофор успел переключиться, потом снова. Сзади кто-то бибикнул. Я положила помаду обратно в бардачок. Точно на то же место. Поехала дальше.
Маша выбежала мне навстречу с поделкой из пластилина — синяя собака с тремя ногами. «Мама, это мы с папой и ты!» — сказала она гордо. Я обняла её и почувствовала, как что-то сжимается у меня в груди. Не больно. Просто сжимается.
Дома я приготовила ужин. Куриный суп, который Андрей любит. Накрыла на стол. Дождалась его с работы. Улыбалась. Он рассказывал что-то про коллегу Витьку, который снова всех подвёл со сдачей проекта. Я кивала и подкладывала ему хлеб. Маша рассказывала про синюю собаку. Всё было как всегда.
Только ночью, когда Андрей уснул и его дыхание стало ровным, я взяла телефон и вышла на кухню. Написала подруге Оле одно слово: «Знаю.»
Она позвонила через минуту. Я успела только сказать «тихо, Маша спит», и она сразу всё поняла.
— Откуда? — спросила Оля шёпотом, хотя была одна у себя дома.
— Помада в машине.
Пауза. Долгая такая пауза, после которой я поняла всё остальное.
— Оля. Ты знала.
Это был не вопрос. Она молчала ещё секунды три, потом сказала:
— Катя, я не знала как... Я боялась тебя обидеть. Боялась, что ты мне не поверишь. Боялась, что вы поссоритесь и ты потом будешь жалеть...
— Сколько? — перебила я.
— Около полугода. Может, больше.
Я смотрела в тёмное окно. На улице моросил дождь, размытые огни фонарей отражались в луже.
— Она красивая? — спросила я. Не знаю зачем. Наверное, это первое, о чём думает любая женщина.
— Моложе тебя лет на восемь. Работает у него в отделе. Катя, он не стоит...
— Всё, Оль. Спасибо. Спокойной ночи.
Я положила телефон на стол и ещё долго сидела на кухне. Не плакала. Это странно, наверное, но я не плакала. Просто сидела и смотрела на свои руки. На обручальное кольцо. На маленький шрам на большом пальце левой руки — порезалась, когда мы с Андреем делали ремонт на второй год совместной жизни. Он тогда так перепугался, что смешно вспомнить.
Я думала — вот странно. Живёшь с человеком четырнадцать лет. Знаешь, как он пьёт кофе, как смеётся, как злится. Знаешь, что он боится пауков и терпеть не может запах валерьянки. А потом обнаруживаешь, что не знала самого главного.
Или знала? Где-то там, в самом дальнем углу, за всеми этими супами и поделками из пластилина?
Утром я встала в шесть. Сварила кофе. Разбудила Машу, заплела ей косы, сделала бутерброды. Отвела в садик. Вернулась домой.
Андрей ещё спал — он работает во вторую смену по средам.
Я не пошла будить его. Вместо этого достала из ящика стола чистый листок и ручку — ту, синюю, которую он привёз мне из командировки три года назад, «специально для тебя, она такая удобная». Я тогда растрогалась. Глупо, правда?
И я начала писать. Не ему письмо. Себе. Просто список — всё, чего я хотела в жизни. Не «мы хотели», не «нам нужно» — именно я. Чего хочу я, Катя, тридцать восемь лет, хозяйка синей трёхногой собаки.
Хочу снова рисовать. Я рисовала до института, потом как-то само собой прошло — некогда, нет места, «Катя, ну зачем эти краски на всю квартиру».
Хочу поехать в Питер. Одна. Просто ходить по улицам и ни перед кем не отчитываться.
Хочу выучить итальянский. Просто потому что красивый язык.
Хочу спать до девяти хотя бы в воскресенье.
Хочу... я долго думала над следующим пунктом. Потом написала: хочу, чтобы рядом был человек, который не заставляет меня чувствовать себя мебелью.
Список получился на полстраницы. Небольшой. Но каждый пункт был живой, настоящий — я прямо чувствовала это, пока писала.
Андрей вышел на кухню в половине десятого, заспанный, в своей старой футболке с надписью «Сочи 2014».
— Кофе есть? — спросил он.
— Есть, — сказала я. — Налей сам, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он посмотрел на меня. Что-то в моём голосе, наверное, было не то — он вдруг перестал зевать и стал каким-то другим. Настороженным.
— Катя...
— Я знаю про Алину из твоего отдела, — сказала я спокойно. Даже сама удивилась, насколько спокойно. — Помада в бардачке. Красная, в золотом корпусе. Очень красивая, кстати.
Он молчал. Долго. Потом сел на стул — как-то тяжело, будто разом постарел. Закрыл лицо руками.
— Катя, это не то, что ты думаешь...
— Андрей, — перебила я, — не надо. Пожалуйста. Мы оба взрослые люди.
Он убрал руки от лица. Посмотрел на меня — и я увидела в его глазах что-то такое... не знаю. Вину. Облегчение. Страх. Всё сразу.
— Что теперь будет? — спросил он тихо.
Я посмотрела на свой листочек, который лежал на столе. На «хочу рисовать». На «хочу в Питер». На «хочу, чтобы рядом был человек, который не заставляет меня чувствовать себя мебелью».
— Не знаю, — сказала я честно. — Но кофе я тебе всё равно налью. А потом нам нужно поговорить нормально. Про всё.
Я встала, взяла кружку.
И вот что странно — руки у меня не дрожали. Совсем.
Я не знала тогда, чем это всё закончится. Не знала, останемся ли мы вместе или разойдёмся. Не знала, простят ли меня подруги за то, что я не разрыдалась и не устроила скандал, как «нормальная женщина». Не знала многого.
Но когда я ставила перед ним кружку с кофе, я вдруг почувствовала кое-что неожиданное.
Не боль. Не злость. Не отчаяние.
Что-то очень похожее на свободу.
Как будто я долго несла тяжёлую сумку, не замечая, что она тяжёлая. А теперь поставила. И плечи расправились сами собой.
— Катя, — сказал Андрей, обхватив кружку обеими руками. — Я не знаю, что говорить.
— Я тоже, — сказала я и улыбнулась. Не ему. Себе.
Маша придёт из садика в пять. До пяти у нас было время поговорить.
Первый раз за много лет — по-настоящему.
Я не знаю,как я буду дальше жить,с мужем или без, но я знаю,что в Питер я поеду обязательно.