Прихожая. Раскладушка у стены. Куртки над подушкой.
— Мам, тут пока. Неделю, пока трубу починят.
— Ничего, сынок. Я привыкшая.
— Яна простыню даст. Белую.
— Я свою привезла.
Надежда достала из сумки простыню и расстелила на проволоке. Подвернула углы, расправила, натянула — как нормальную кровать. За стеной невестка включила телевизор на полную. Надежда не повернулась.
Через неделю соседка позвонит из деревни: в доме горит свет, у ворот чужая машина.
Надежда не ответила. Достала из сумки банку варенья.
Надежда поставила сумку на пол и огляделась. Прихожая — два шага в длину. На стене — вешалка с куртками, под ней полка для обуви. Константин затащил раскладушку из кладовки и разложил между входной дверью и шкафом.
— Вот тут пока, мам. Пока трубу починят.
Раскладушка скрипнула, когда Надежда присела на край. Ткань провисла до самого пола, и железные ножки разъехались на линолеуме. За стеной работал телевизор — бубнил что-то про погоду.
— Я тебе варенье привезла, — сказала она и достала из сумки литровую банку с вишнёвым. — Со стремянки в августе собирала. Сама закатывала.
Константин взял её, повертел в руках. Щёлкнул зажигалкой — раз, другой — и не закурил.
— Спасибо, мам.
Из кухни вышла Яна. Остановилась в дверном проёме, салфетка в руке — будто готовилась протирать что-то после них. На банку посмотрела так, будто Надежда протянула ей дохлую мышь.
— Мы покупное едим, Надежда Петровна. У меня от домашнего желудок.
Надежда перехватила банку обратно. Вишни были крупные, она перебирала каждую, выбрасывала мятые, снимала хвостики по одной. Спина к вечеру не разгибалась.
— Я уберу тогда. Куда можно?
— На верхнюю полку, — Яна махнула в сторону кухни. — Там место есть.
Надежда потянулась к полке. Не достала. Встала на цыпочки, задвинула банку в угол, где та тут же скрылась за пачкой макарон. В соседней квартире ребёнок заплакал, и мать стала его укачивать — слышно было через стену, ритмично и монотонно, как качели.
Константин подхватил мать за локоть, когда она слезла с цыпочек.
— Ты осторожнее. Табурет надо было взять.
— Ничего, я привыкшая, — сказала Надежда и одёрнула кофту. — У меня там потолок белила одна. Стремянка, ведро, щётка. Никого не просила.
Яна уже ушла в комнату. Дверь за ней закрылась. Константин стоял в прихожей, между раскладушкой и матерью, и зажигалка в его пальцах щёлкала быстрее — три раза подряд, без единого огонька.
— Трубу быстро починят, мам. Неделя максимум. Мастера уже вызвал.
Надежда достала из сумки простыню и расстелила на раскладушке. Подвернула края, натянула, расправила — как будто заправляла нормальную кровать, а не кусок брезента на проволоке. Куртки сына свисали с вешалки прямо над подушкой. Пахло кожей и чужим порошком.
Ничего. Сын забрал — значит, заботится. Неудобно — потерплю. Не чужой же.
***
Утром Надежда нашла фартук в своей сумке — привезла с собой, по привычке. Повязала и принялась мыть посуду, которая стояла в раковине со вчерашнего дня. Кран тёк, и вода лилась неровно, рывками.
Яна появилась в кухне через двадцать минут. В халате, с телефоном в руке. Остановилась у холодильника.
— Надежда Петровна, оставьте. У нас посудомойка.
— Дак я уже руками, — Надежда выключила кран. — Три тарелки, чего машину-то гонять.
Яна достала из кармана антибактериальную салфетку и протёрла ручку кастрюли, которую Надежда только что поставила на сушилку.
— Мы по-другому моем. С гелем, не с мылом. И сушилка — в шкафу, не на столе.
Надежда стянула фартук. Сложила и убрала в пакет — не на стул, в пакет, к своим вещам в прихожей. Константин сидел в комнате, через открытую дверь было видно, как он листает телефон на диване.
— Костя, — позвала Надежда. — Я бельё постирала. Развесила в ванной, ладно?
Яна ответила раньше сына:
— У нас машинка. И сушилка не в ванной, а на балконе. У вас в деревне, может, так принято. Тут — по-другому.
За окном загрохотал мусоровоз. В квартире этажом ниже хлопнула дверь, и кто-то побежал по лестнице — торопился. Надежда пошла в ванную, сняла мокрое бельё с верёвки и понесла на балкон. Вода капала на пол, Яна шла следом с салфеткой и вытирала.
Константин так и не встал с дивана.
К вечеру Надежда сидела на раскладушке и перебирала вещи в сумке. Ключ от деревенского дома лежал в боковом кармане, тёплый от её тела. Она достала его, подержала на ладони. Тяжёлый, железный, с загнутым концом — такие давно не делают. Замок она сама меняла — с похорон мужа. Вызвала мастера, тот заломил цену, и Надежда купила замок на рынке и поставила сама, по ролику с ютуба — внучка соседки показала, как искать.
Дом стоит. Герань на окне, банки в подвале, ставни голубые — сама красила позапрошлым летом. Труба — да, подтекала. Но не настолько, чтобы нельзя было жить. Ведро подставила и жила.
Сын сказал — починят. Значит, починят. Он же мастера вызвал.
Положила ключ обратно в карман. Легла. Раскладушка скрипнула. Куртки сына висели так низко, что рукав касался её лба. Надежда отодвинула его в сторону и закрыла глаза.
***
На третий день Надежда встала в пять. Привычка — всю жизнь на ферме, потом в школе уборщицей, будильник в голове не ломался. Сварила кашу. Пшённую, на воде, как Костя любил в детстве. Поставила две тарелки на стол.
Яна вышла из спальни в семь.
— Кто в пять утра гремит кастрюлями? У меня смена в восемь, я до будильника проснулась!
— Я кашу сварила, — Надежда отодвинула тарелку к краю стола. — Пшённую. Костя в детстве любил.
За стеной у соседей зазвонил будильник — резкий, дребезжащий, из тех, что продаются на рынке за триста рублей. Звонил долго. Потом кто-то шлёпнул по нему ладонью, и стало тихо.
— Костя в детстве и в луже купался. — Яна села за стол, но к каше не притронулась. — Мы сами завтракаем, Надежда Петровна. Йогурт и кофе.
— Я хотела как лучше. Вы на работу, а я хоть чем-то...
— Вот именно — мы на работу.
Яна встала, достала из холодильника йогурт и ушла в комнату. Каша стояла на столе. Две тарелки, обе полные. Константин пришёл через десять минут, сел, съел три ложки.
— Спасибо, мам. Но ты правда не вставай так рано. Тут стены тонкие.
Дак она ж хотела полезной быть. Не сидеть. Руки-то работают, голова ясная. Семьдесят два — не девяносто. Но тут, видно, полезная — это когда тебя не слышно и не видно.
Следующие два дня прошли одинаково. Надежда вставала тихо, не варила, сидела на раскладушке до восьми, пока Яна не уходила на работу. Потом мыла пол — привычка, руки сами тянулись. Тряпку выжимала в ведро, возила по ламинату, отодвигала стулья.
Яна вернулась в шесть и сразу прошла на кухню.
— Костя, скажи матери — пусть не трогает пол. Она разводы оставляет, я потом за ней перемываю.
Константин сидел за столом, ел суп. Ложка остановилась на полпути ко рту. Надежда стояла в дверях кухни, ведро в одной руке, тряпка в другой.
— Я понимаю, в деревне полы другие. Доски. Их хоть веником, хоть тряпкой. Но тут ламинат, его нельзя так, — Яна достала салфетку и протёрла угол, где Надежда только что мыла. — Видишь? Мокро. Вздуется — нам менять.
— Костя, я ж чистила... — Надежда повернулась к сыну. — Скажи ей.
Константин опустил ложку.
— Мам, правда. Не надо. Яна сама помоет. Ты отдыхай.
Отдыхай. Она с похорон мужа не отдыхала. Двадцать лет одна — огород, дом, скотина, потом школа, потом пенсия и снова огород. И тут — отдыхай. Руки не нужны. Каша не нужна. Чистый пол — и тот не нужен.
Надежда вылила воду в унитаз, сполоснула ведро и поставила в угол ванной. Тряпку повесила не в ванной — на балконе. Как положено. По-городскому.
Вечером пришла подруга Яны — Оксана, маленькая женщина в спортивном костюме, с пакетом из кондитерской. Сели на кухне, пили чай. Надежда была в прихожей, на раскладушке, и с той стороны перегородки слышала каждое слово.
— Ну и как она? — спросила Оксана.
— Как, как. Сидит. Ест. — Яна гремела чашками. — В пять утра кастрюлями грохочет. Полы моет — потом за ней перемывать. Бельё в ванной развешивает.
— Ну мать же, Ян.
— Мать — это когда в гости. А она тут живёт. Больше недели. Я Косте сказала: или она уезжает, или я ухожу.
Чашка звякнула о блюдце. Оксана что-то ответила тихо, не разобрать. Надежда лежала на раскладушке. Одеяло было сложено аккуратно, в ногах, тапочки стояли ровно на полу. Она даже тут старалась не занимать лишнего места.
«Или она уезжает, или я ухожу». Так, значит. Не гостья. Помеха. Восемь дней — и она помеха.
Надежда перевернулась на бок. Рукав Константиновой куртки снова качнулся над головой, и в кармане что-то зашуршало. Бумажка. Квитанция. Она не стала доставать.
***
Назавтра Надежда пошла на автовокзал. Нашла его по навигатору в телефоне — внучка соседки научила и это. Два автобуса, пересадка, сорок минут.
Здание было маленькое — три окна, пластиковые стулья у стены, киоск с пирожками. На табло — расписание. Надежда водила пальцем по строчкам, ища свой маршрут.
— Вам куда? — спросила женщина за стеклом.
— В Калиновку. Сельский. Это за Черепановым.
Женщина пощёлкала клавишами.
— Калиновка... Это 214-й. Вторник и четверг. Сегодня суббота. Ближайший — во вторник, в шесть утра.
Суббота. До вторника — ещё три дня. Три дня на раскладушке. Три дня «или она, или я».
— Билет сколько? — спросила Надежда.
— Восемьсот двадцать. Берёте?
Надежда открыла кошелёк. Две тысячи — вся наличность, которую взяла из дома. Вернуться хватит. На остальное — нет.
— Пока нет. Во вторник приду.
Вышла на крыльцо. Мимо проехал рейсовый автобус, обдав пылью и выхлопом. Надежда стояла и смотрела ему вслед. В деревне она знала каждый поворот, каждую тропинку к магазину, каждую собаку по имени. Тут не знала даже, в какую сторону ближайшая аптека.
Достала телефон. В списке контактов — «Зина сос». Зинаида Павловна, соседка через два дома, подруга с молодости. Нажала вызов.
— Зин, это Надежда. Ты как?
— О, Надь! А я тебе звонить хотела. Ты когда назад-то?
— Скоро. Трубу чинят. Слушай, Зин... У меня в доме всё нормально? Ты мимо ходишь — не видала чего?
Пауза. Долгая. Зинаида откашлялась.
— Надь, я тебе как раз хотела... У тебя свет горит по вечерам. И машина у ворот стоит. Белая такая, с номерами не нашими.
Надежда опёрлась спиной о стену автовокзала и опустилась на пластиковый стул рядом с входом. Табло мигнуло и погасло — электричество барахлило.
— Какой свет? У меня ж автомат выключен.
— Дак в том и дело. Свет горит. Я подходила вчера вечером — шторы задёрнуты, но в щель видно. Люди там, Надь. Ходят. Телевизор работает.
— Зин, ты точно мой дом?
— Надь, я тридцать лет через дорогу живу. Голубые ставни. Герань на окне — та, что ты пересадила. Твой дом.
***
Обратно она ехала автобусом. Номер маршрута забыла, ехала наугад, пересела не на той остановке и шла пешком последние четыре квартала. Ключ от дома лежал в кармане, и она сжимала его так, что железо впечаталось в ладонь.
В квартире было тихо. Яна ещё на работе. Константин — на складе, смена до семи. Надежда вошла в прихожую, села на раскладушку, не разуваясь. Банка варенья стояла на верхней полке, за макаронами — как поставила, так и стоит. Никто не тронул.
Дом — её. Документы на неё. Она платит налог каждый год, по квитанции, через почту. Ходит ногами, стоит в очереди. Кто там? Как вошли?
Ключ. Запасной ключ. Она отдала Константину запасной ключ три года назад, когда в область ездила на обследование. «На всякий случай, сынок. Мало ли». Он взял. Она не попросила обратно. Не подумала. Зачем думать — сын же.
Константин пришёл в семь тридцать. Снял ботинки, прошёл на кухню. Надежда стояла у плиты — грела чайник.
— Костя, я Зинаиде звонила.
Зажигалка щёлкнула.
— Ну и чё? Как она?
— Она говорит, у меня в доме люди. Свет горит. Машина у ворот.
Зажигалка замерла. Константин повернулся к матери, и что-то в его лице сместилось — как будто одну маску сняли, а вторую ещё не надели.
— Мам, ты чего. Какие люди? Может, Зинаида напутала. Она же плохо видит.
— Зинаида тридцать лет через дорогу живёт. Она мой дом в темноте узнает.
— Мам...
— Костя, кто в моём доме?
Чайник засвистел. Пар бил из носика, и крышка дребезжала на краю. Константин снял чайник с плиты и поставил на подставку. Руки двигались привычно — нашёл чашки, бросил пакетики, залил водой. Как будто не было вопроса. Как будто мать не спрашивала.
— Мам, я хотел тебе сказать. Но не знал, как. — Он сел за стол. — Там люди живут. Временно. Я сдал дом.
Надежда поставила свою чашку на стол. Чай плеснул через край и побежал по клеёнке к краю.
— Ты... сдал мой дом?
— Мам, труба — это правда. Но я подумал — пока ты здесь, пока ремонт... Двадцать тысяч в месяц. У нас кредит за стиралку, за мебель, Яна на работе одна тянет. Я думал — ты не узнаешь. Думал, быстро починят, ты вернёшься, всё.
— Двадцать тысяч.
Надежда сидела. Чай остывал. За стеной у соседей кто-то смеялся — звонко, по-детски, и смех раскатывался по всему подъезду, как горох по полу.
— Костя, ты мой дом чужим людям отдал. Без моего ведома. За двадцатку.
— Мам, это временно.
— Ты мне наврал. Про трубу. Про мастера. Забрал — и сдал. А я тут на раскладушке.
— Мам, ну не начинай...
— Начинать?! — Надежда встала. — Я этот дом сама строила, Костя. Не ты. Я. Муж стены ставил, а всё остальное — я. Крышу латала одна — на стремянке, в ветер. Потолок белила сама, щёткой на длинной ручке. С похорон отца — одна. А ты — чужих людей в мою кровать!
Входная дверь хлопнула. Яна вошла в кухню, бросила сумку на табурет.
— Что за крик?
— Она узнала, — тихо сказал Константин.
Яна посмотрела на Надежду. Потом на мужа. Достала салфетку и протёрла угол стола, где разлился чай.
— Ну и хорошо, что узнала. Хватит врать. Надежда Петровна, дом стоит пустой, отопление зимой жрёт, налоги платятся — зачем? Вы тут, с нами, под присмотром. А дом приносит деньги. Логично.
— Это мой дом.
— Никто не говорит, что не ваш. — Яна села за стол. — Но если он стоит — пусть хоть пользу приносит. Двадцать тысяч — не лишние. У Кости зарплата тридцать восемь. Кредиты. А вы тут каши варите в пять утра.
Надежда повернулась к сыну.
— Костя. Скажи ей, что это мой дом. Что я туда вернусь.
Константин смотрел в чашку. Зажигалка лежала на столе, и он крутил её двумя пальцами — по часовой, против, снова по часовой.
— Мам... давай потом поговорим. Не сейчас.
Потом. Он всегда говорил «потом». В детстве — «потом приеду», после армии — «потом заберу», когда муж умер — «потом поможем с крышей». Потом — это значит никогда.
***
Ночью Надежда не спала. Лежала на раскладушке, и пружины впивались в бок через тонкий матрас. За перегородкой — ни звука. Константин и Яна давно легли.
Она достала из кармана ключ. Тот самый, тяжёлый, с загнутым концом. Провела по нему пальцем в темноте — каждую бороздку знала наощупь. Этим ключом она открывала дверь каждый вечер. Двадцать лет. Входила, включала свет, ставила чайник. Дом пах деревом и сухими яблоками. По утрам солнце заглядывало в кухню через восточное окно, и герань на подоконнике горела красным.
А теперь там чужие люди. Спят на её кровати, ходят по её полу, включают её телевизор.
За двадцатку в месяц.
Надежда села на раскладушке — не сразу, а частями: ноги на пол, спина прямо. Тапочки рядом, но она не стала их надевать. Сидела босая, в темноте, и слушала. За перегородкой — ничего. Тихо так, будто квартира пустая. Но квартира не пустая — за стеной сын, который её сюда привёз. Погостишь, говорил. Трубу починят, обещал. А сам — ключ в кармане, объявление на сайте, люди с чемоданами.
Она взяла телефон. Открыла контакты. «Зина сос». Час ночи — Зинаида ложится в девять, встаёт в шесть. Не позвонишь. Надежда закрыла телефон, положила рядом на раскладушку. Рядом — не поверх.
Нет. Не сейчас. Во вторник автобус. Поедет, разберётся. Сама.
А если не разберётся? Квартиранты не уйдут — у них, наверное, договор. С кем договор? С Константином? Он не собственник. Дом на ней. Но бумажка с подписью — это одно, а живые люди в твоём доме — другое. Придёт одна, старуха, и скажет — уходите? И они уйдут?
Надежда легла обратно. Рукав куртки Константина качнулся над её лицом. В кармане опять зашуршало. Она потянула за молнию — аккуратно, тихо — и достала бумажку. Поднесла к экрану телефона.
Расписка. «Я, Константин Павлович Морозов, сдаю в аренду дом по адресу... сроком на три месяца... оплата двадцать тысяч рублей ежемесячно...»
Три месяца — не неделя и не «пока трубу починят».
Надежда свернула расписку и положила обратно в карман. Застегнула молнию. Легла.
Три месяца на раскладушке в прихожей. Её план — сидеть и ждать. А может, и не три. Продлит ведь. Скажет — ещё месяцок, мам. Ещё чуть-чуть. Двадцатка капает.
***
Утром, в воскресенье, Константин ушёл на подработку — разгрузка на рынке, по выходным платили наличкой. Яна спала до одиннадцати. Надежда сидела на кухне, пила чай. Одна.
Телефон зазвонил в двенадцать. Зинаида.
— Надь, я опять к твоему дому ходила. Там мужик вышел, мусор выносил. Молодой, с бородой. Я спросила — вы кто? Он говорит — арендую. Я говорю — у кого? Он — у хозяйского сына.
Надежда молчала. Чай остыл. На стене тикали часы — маленькие, круглые, с котёнком на циферблате. Яна купила на маркетплейсе. Тикали громко, на всю кухню, как метроном.
— Надь, ты слышишь?
— Слышу, Зин. Слышу.
— Ты приедешь? Или мне в полицию?
— Не надо в полицию. Я сама. Во вторник.
— Надь, какой вторник? Они ж там живут! Готовят, стирают. Бельё на твоей верёвке висит. Я в окно видела — он твои ставни открыл!
Ставни. Голубые. Она красила их в жару, стоя на стремянке, кисточкой — маленькой, малярной. Краска текла по руке, капала на землю. Две банки ушло. Четыреста рублей за банку.
— Зин, спасибо. Я разберусь.
Положила трубку. Яна появилась в дверях кухни — в халате, с мокрыми волосами.
— С кем разговаривали, Надежда Петровна?
— С соседкой.
— А. Ну и как там, в деревне? — Яна открыла холодильник, достала йогурт. — Скучаете?
Надежда посмотрела на невестку. Яна ела йогурт маленькой ложкой, стоя у холодильника, и на лице не было ни стыда, ни неловкости. Она знала. С самого начала знала — и про квартирантов, и про расписку, и про три месяца. И говорила: «Логично».
— Скучаю, — сказала Надежда. — Дом свой вспоминаю.
— Дом никуда не денется. — Яна бросила пустой стаканчик в мусорное ведро. — Стоит себе и стоит.
С чужими людьми внутри, хотела добавить Надежда. Но не добавила.
Константин вернулся в три. Пахло от него потом и сигаретами. Бросил куртку на вешалку — на ту самую, над раскладушкой — и прошёл в ванную. Надежда ждала.
Когда он вышел, она стояла в коридоре.
— Костя, расписка на три месяца. Я видела.
Константин остановился. Полотенце в руках, мокрые волосы. Зажигалки не было — осталась в кармане.
— Мам, ты рылась в моих вещах?
— Расписка выпала. Из кармана. Она прямо над моей головой висит, Костя. Каждую ночь.
— Мам...
— Ты не мастера вызывал. Ты квартирантов нашёл. А потом — меня вызвал. Чтобы дом пустой стоял. Правильно?
Константин прислонился к стене. В ванной капала вода — он не закрутил кран до конца, и капли стучали по дну раковины ровно и бесконечно.
— Мам, я влез в кредиты. Стиралка, мебель, Яна хотела ремонт. Зарплата тридцать восемь. Двадцатка сверху — это дышать можно. Я не хотел так, мам. Думал — быстро, месяц-два, ты побудешь у нас, дом заработает. Никто бы не пострадал.
— Никто бы не пострадал?
Надежда отступила. За спиной — раскладушка. Куртка с распиской. Обувь на полке у её подушки. Чужой дом, чужой порошок, чужие правила.
— Я пострадала, Костя. Я. Твоя мать.
Из комнаты вышла Яна.
— Что опять?
— Мам расписку нашла.
— Ну и что? — Яна сложила руки. — Надежда Петровна, давайте по-взрослому. Дом стоит. Вы здесь. Деньги идут. Что в этом плохого?
— Меня обманули, — сказала Надежда.
— Вам не подходит слово «сберегли»? — Яна чуть приподняла бровь. — Одной в деревне, в семьдесят два, с текущей трубой. А тут — рядом с сыном, под присмотром. Кормим, поим. Бесплатно, между прочим.
— Бесплатно? У меня дом забрали!
— Никто не забрал. Он на вас. Временно сдаётся. Деньги — семье. Вашей семье, Надежда Петровна. Или вы не семья?
Надежда повернулась к сыну. Он стоял между матерью и женой, и полотенце в его руках скрутилось жгутом.
— Костя.
— Мам, подожди. Не уходи. Я устал. На рынке весь день. Спина...
Утром. Опять утром. Опять потом.
Надежда ушла в прихожую. Легла на раскладушку. Не разделась. Куртка покачивалась над ней, и расписка в кармане шуршала при каждом движении.
***
Понедельник. Надежда не выходила из прихожей до полудня. Яна ушла на работу в восемь, Константин — в девять. Квартира опустела.
В час дня Надежда услышала, как Константин вернулся. Рано — смена до семи. Следом — Яна. Тоже рано. Дверь в комнату закрылась, и из-за перегородки пополз разговор.
Надежда не подслушивала. Стены были такие, что и подслушивать не требовалось. Она лежала на раскладушке и слышала каждое слово.
— Двадцать капает, — говорил Константин. — Стабильно. Мужик просил продлить ещё на три. Я думаю — соглашаться.
— А мать?
— Ну... пусть тут поживёт. Куда денется.
Потом Яна:
— Костя, я тебе сказала. Или мать уезжает — куда угодно, хоть к Зинаиде этой — или я ухожу. Мне эти каши в пять утра, мытьё полов и одеяло в прихожей — вот тут, поперёк горла.
— Ян, ну куда она...
— Куда хочешь, Кость. Не моя проблема. Я тебе мать рожать не обещала. Я тебе жена. А ты мне обещал — неделя. Неделя прошла. Две прошли. Когда конец?
— Я поговорю с ней. Скажу — пусть к Зинаиде пока. Или в социальную... эту... гостиницу.
— Вот и поговори. Сегодня. А то завтра я поговорю. По-своему.
И после паузы — Константин:
— Может, ещё месяц продлим аренду. Тридцатку попрошу.
— Тридцатку? За эту развалюху?
— Дом нормальный, мам столько вложила. Фундамент, крыша, ставни...
— Ну и отлично. Значит, тридцатку можно. А мать — к Зинаиде. Или на электричку обратно, пусть снимает комнату в Черепанове. На пенсию.
Надежда лежала на раскладушке. Одеяло аккуратно сложено в ногах. Тапочки ровно на полу. Шпилька в волосах ослабла, и коса разваливалась по подушке.
Куда денется. Пусть тут поживёт. Куда денется.
Она села — не сразу, а частями: ноги на пол, спина прямо. Ключ от дома в кармане халата, тяжёлый, с загнутым концом. Взяла телефон.
Набрала «Зина сос».
— Зин. Это я. Выйди к моему дому. Прямо сейчас. Скажи этим людям — хозяйка жива и приедет. Завтра. Нет, послезавтра. Во вторник. Шестичасовым автобусом.
— Надь, а что случи...
— Скажи им. Хозяйка приедет. И пусть не меняют замок. У меня свой ключ.
Положила трубку. Встала. Вышла из прихожей. Константин стоял в коридоре — он слышал. Яна стояла за ним, в дверях комнаты.
— Мам, не надо...
— Не надо — что, Костя? Не надо ехать в свой дом?
— Мам, подожди. Не так.
— Я поговорила, Костя. Через стену. Всё слышала. «Двадцатка капает. Пусть мать тут поживёт. Куда денется.»
Константин отступил.
— Мам, я не так имел в виду...
— А как? — Надежда стояла в прихожей, между раскладушкой и входной дверью, и голос у неё был ровный, тихий, деревенский — так она разговаривала с коровами, когда те упирались. — Как ты имел в виду, Константин? Ты меня забрал из дома. Сказал — труба. Я поверила. Положил на раскладушку. Я легла. Сдал мой дом за двадцатку. Без моего ведома. Три месяца. А теперь ещё три хочешь. И мать — к Зинаиде. Или в социальную гостиницу. Я правильно услышала?
Кран на кухне капал — больше ни звука. За стеной ребёнок у соседей опять заплакал — тонко, устало, как будто плакал давно и не мог остановиться.
— Мам, я в кредитах...
— А я — в прихожей, Костя. На раскладушке. В чужом городе. Без денег.
Константин прислонился к стене. Яна вышла вперёд.
— Надежда Петровна, хватит. Вы слышали то, что слышали. Да, дом сдаётся. Да, это деньги. Костя принял решение — правильное, между прочим. Вы в безопасности, дом приносит доход. Все в выигрыше.
— Все — это кто?
— Семья.
— Я не семья, Яна. Я — обуза. Вы сами сказали. «Сидит. Ест. Места занимает.» Это ваши слова, через стену.
Яна выпрямилась.
— Я сказала, что думаю. Не вижу, что плохого.
Надежда не ответила. Повернулась к раскладушке. Собрала простыню, одеяло, подушку. Сложила аккуратно. Поставила рядом сумку. Банку варенья с верхней полки доставать не стала — пусть стоит.
Константин стоял в коридоре. Зажигалка была в куртке, и куртка висела над раскладушкой, и он не мог к ней подойти, потому что мать стояла между ним и вешалкой.
— Мам, не делай глупостей. Ночь уже. Куда ты поедешь?
— Во вторник, Костя. Шестичасовой автобус.
— Мам...
— Иди спать, Костя. Тебе на работу.
Надежда села на раскладушку. Сложенную, пустую — без простыни, без одеяла. Просто на каркасе. И замолчала.
Константин постоял ещё минуту. Потом ушёл в комнату. Дверь закрылась.
***
Надежда не вставала с раскладушки до утра. Сидела — не лежала — и слушала, как дом засыпает. Потом встала, взяла телефон и тихо вышла на балкон. Набрала номер.
— Зин, ты ходила?
— Ходила, Надь. Сказала. Мужик испугался. Спрашивает — а договор как же? Я говорю — какой договор, если хозяйка не подписывала. Он побледнел. Сказал — утром хозяйскому сыну позвонит.
— Пусть звонит.
Надежда вернулась в прихожую. Легла на голый каркас раскладушки. Холодно. Проволока давила на спину через тонкий халат. Но она не стала стелить обратно. Нечего. Завтра — последняя ночь. Послезавтра — автобус.
Утро вторника. Пять утра. Будильник в голове не подвёл.
Надежда оделась, взяла сумку. Ключ — в кармане. Кошелёк — в боковом. Восемьсот двадцать на билет. Вышла из квартиры тихо, не хлопая дверью.
На пороге обернулась. Раскладушка стояла сложенная, прислонённая к стене. Куртка Константина висела на вешалке. В кармане — расписка на три месяца и зажигалка, которая никогда не зажигается.
Надежда не оставила записки. Закрыла дверь и пошла к автобусной остановке.
А в семь тридцать, когда Константин проснулся и вышел в прихожую, раскладушка стояла пустая. Сложенная. Прислонена к стене.
Он посмотрел на неё. Потом достал телефон. Один пропущенный — с неизвестного номера. Перезвонил.
— Алло? Константин Павлович? Это Виталий, я у вас дом снимаю. Тут вчера женщина приходила, соседка. Говорит — хозяйка приедет. Как так-то? Вы же сказали — дом ваш.
Константин сел на раскладушку. Каркас скрипнул и просел — он был тяжелее матери вдвое.
— Я разберусь, — сказал он. — Не волнуйтесь.
Из спальни вышла Яна.
— Кто звонил?
— Квартирант. Мать к нему Зинаиду отправила. Говорит — хозяйка приедет.
Яна остановилась. Посмотрела на пустую прихожую — ни сумки, ни следа, что здесь кто-то жил.
— Она уехала?
— Похоже.
— И что теперь? Она туда придёт и скандал устроит? Полицию вызовет?
— Не знаю, Ян.
— Не знаешь? — Яна прошла на кухню, включила чайник. — Ты же говорил — «мать тихая, слово не скажет, посидит недельку и забудет». Помнишь?
Константин не ответил. Достал из кармана куртки зажигалку. Щёлкнул. Раз. Другой. Огня не было. Он щёлкал в пустоту, и звук разносился по тихой квартире.
— Позвони ей, — сказала Яна из кухни. — Скажи — пусть не устраивает цирк. Дом стоит до лета, мы заплатили вперёд. Ей деньги вернутся. Половина. Нет, треть. Тридцать процентов.
— Яна...
— Что — Яна? Я тебе с самого начала говорила — не связывайся. Сдавай через агентство. На себя оформи дарственную. Но ты — «мам подпишет, мам не заметит, мам старая». Вот тебе «мам старая».
Константин набрал «Мама» и прижал телефон к уху.
Гудки шли длинные — один за другим, и на пятом связь оборвалась.
«Абонент недоступен».
Она отключила телефон. Или не слышит. Или в автобусе.
— Не отвечает, — сказал он.
Яна вышла из кухни с кружкой. Встала в дверном проёме.
— Значит, звони квартиранту. Скажи — без паники, всё по закону, хозяйка — пожилая женщина, перепутала. Пусть дверь не открывает, если придёт.
— Ян, она — собственница.
— И что? Пусть через суд выселяет. У неё денег на адвоката нет. У неё пенсия двенадцать тысяч. Что она сделает? Придёт и будет стоять у забора?
Константин молчал. Вода вскипела, и пар повалил из носика, растекаясь по потолку.
— Ян, она моя мать.
— Она — пенсионерка с домом, который стоит без пользы. А мы — семья с кредитами. Если хочешь жалеть — жалей, но тогда откуда тридцатку возьмёшь? — Яна отпила чай. — Или мне одной кредиты тянуть?
Константин встал с раскладушки. Подошёл к вешалке. Снял куртку — ту, что висела над маминой подушкой. Надел. В кармане зашуршала расписка. Он потрогал её через ткань — убедился, что на месте.
— Я на работу.
— Позвони ей по дороге. — Яна убрала раскладушку в кладовку. Одним движением — сложила, подхватила, унесла. Как будто никого на ней никогда не было. — И скажи: дом стоит до лета. Если буянит — мы тоже можем. Её же в деревне каждый знает. Поговори с участковым.
Константин взял ключи и вышел. Дверь закрылась.
Яна допила чай. Вымыла кружку. Протёрла стол салфеткой — тщательно, до скрипа. Потом достала телефон и набрала Оксане.
— Оксан, привет. Уехала. Наконец-то. Нет, мне нормально. Костя расклеился, конечно. Ну ничего, переживёт. Она там покричит и успокоится. Старуха, куда она денется. Двенадцать тысяч пенсия, ни адвоката, ни юриста. Постоит у забора и привыкнет. А мы — заживём. Тридцатку в месяц, между прочим. Костя думает — на хлам какой-нибудь. А я думаю — на отпуск. Море. Нормальный отель. Без кастрюль в пять утра и мокрого белья в ванной.
Она засмеялась. Положила трубку. Подошла к окну и открыла его — впервые за полторы недели в квартире не пахло чужим. Ни деревней, ни фартуком, ни этой её кашей.
На верхней полке кухонного шкафа стояла банка вишнёвого варенья. Яна заметила, потянулась, сняла. Повертела в руках. Открыла мусорное ведро и поставила банку внутрь. Крышка закрылась с тихим щелчком.
А в кладовке, за пылесосом и коробками, стояла сложенная раскладушка. Продавленная. Скрипучая. С вмятиной посередине — там, где каждую ночь лежала женщина, которая этот дом построила.
Если Вам знакома эта боль — подпишитесь 🖤
Сейчас читают: