Кухня. Раскладушка у стены, борозды на линолеуме. Три месяца — как три года.
— Лёш, подвинь подушку. Тётя говорит, скрипишь.
Мальчик подвинул. Молча, привычно, как делал каждый вечер.
— Мам, а когда тётя уедет?
— Скоро, Лёш.
— Ты так в январе говорила.
За стеной засмеялись — громко, на весь коридор.
— Костя, скажи Лёшке, чтоб потише!
Диана встала. Закрыла створку, которая не закрывалась. Прислонилась к холодильнику и не двинулась.
Раскладушка стояла у стены, между плитой и холодильником, и Диана каждый раз цеплялась за неё бедром, когда несла сковороду к мойке. Алюминиевые ножки оставили на линолеуме борозды — за три месяца продавили до бетона.
Лёша разложил постель сам. Расправил простыню и положил подушку. Плед — тот, что раньше лежал на диване в его комнате. Теперь диван занят.
— Мам, подвинь табуретку, — попросил он, не поднимая головы. — Мне ноги некуда.
Диана переставила табурет к окну. Из комнаты Лёши — той, что раньше была его, — доносился смех. Оксана разговаривала по телефону, и её голос проходил сквозь тонкую дверь так, будто стены не было вообще.
— Когда тётя уедет? — спросил Лёша.
Диана присела рядом, на край раскладушки. Пружины прогнулись под двоими.
— Скоро, — сказала она.
Лёша промолчал. Он не верил. Ему десять, и он не верил уже второй месяц.
За стеной Оксана засмеялась — протяжно, с присвистом, будто рассказывали что-то невероятно смешное. Диана встала и вышла из кухни. На пороге остановилась, потому что идти было некуда: в большой комнате Константин переключал каналы, в маленькой — его сестра. Коридор — два метра от двери до двери. Вся квартира помещалась в три шага.
Диана прислонилась к стене и не двинулась. С декабря. С того дня, когда Оксана позвонила и сказала: «Всё, Борис выставил, мне на неделю бы». На одну неделю. На пять дней из семи, если считать с понедельника. Диана сама открыла дверь и сказала — живи, конечно.
Конечно.
***
Утром Диана варила кашу на троих. На четверых — поправила себя, потому что Оксана теперь завтракала тоже, хотя в первую неделю обещала «я по утрам не ем, не обращай внимания».
Оксана вышла на кухню в халате. В халате Дианы — махровом, с петлёй на поясе. Диана купила его в прошлом январе и надевала два раза.
— Ой, каша, — сказала Оксана и села к столу. Лёша подвинулся, прижимая локти к бокам, чтобы уместиться. Раскладушка была сложена и стояла у холодильника, но кухня от этого больше не стала.
— Овсянка? — Оксана заглянула в кастрюлю. — А рисовую не делаешь? Костя рисовую любит.
Диана поставила тарелку перед Лёшей. Мальчик ел молча, быстро, как будто боялся, что отберут. Под глазами — тени. Такие появляются, когда ребёнок просыпается от каждого щелчка в коридоре.
— Я знаю, что Костя любит, — ответила Диана.
— Ну я просто сказала. — Оксана зачерпнула ложкой прямо из кастрюли. — Мне-то всё равно, я вообще могу бутерброд.
Константин зашёл на кухню, потянулся к чайнику. Диана поставила ему чашку.
— Рисовая вкуснее, — заметил он, наливая кипяток. — Правда.
За окном загудел мусоровоз, и Лёша поднял голову. Каждое утро в семь пятнадцать — один и тот же звук. Мальчик смотрел в окно, как будто ждал, что грузовик заберёт что-нибудь ещё, кроме мусора.
— Я на работу, — сказала Диана.
Оксана кивнула, не поворачиваясь. Она листала телефон, придерживая ложку над кашей, и капля молока упала на экран. Вытерла пальцем, продолжила читать.
Диана забрала сумку с крючка в прихожей. Рядом висела куртка Оксаны — та самая, в которой она приехала в декабре. С тех пор куртку надевали раз пять. Может, шесть. Оксана не выходила. Никуда не ездила. Ни на одно собеседование, хотя говорила «ищу, ищу, ты же видишь».
Диана видела. Видела, как Оксана целый день лежит на диване сына и смотрит сериалы.
— Оксана, — сказала Диана с порога, застёгивая ботинки. — Посуду хотя бы помой сегодня. Я вечером поздно.
— Угу, — ответила Оксана, не отрываясь от телефона. — Если спина отпустит.
Спина. С декабря — спина. Диана работала за компьютером по восемь часов и таскала сумки из магазина, но спина болела почему-то только у Оксаны.
***
На работе Диана ошиблась в третьей строке ведомости. Перепутала отчисления — написала одну цифру вместо другой, и только когда Наташа из соседнего отдела переспросила, Диана увидела.
— Ты нормально? — спросила Наташа, заглядывая через плечо. — Ты третий день какая-то не такая.
Диана стёрла цифру и вписала правильную. Монитор отсвечивал, и строчки плыли, если смотреть дольше минуты.
— Нормально, — сказала Диана. — Дома... гостья. Не уезжает.
— Свекровь?
— Золовка. С декабря.
Наташа присела на край стола, скрестив руки.
— Три месяца? Диан, это уже не в гости. Это прописка.
— Ей некуда, — ответила Диана, и сама услышала, как это звучит. Как заученная фраза. Как запись, которую включают, когда не хотят отвечать. — Муж не выгоняет. Говорит, сестра. Говорит, временно.
— А ты?
— А я плачу за квартиру. За свет. За воду. За еду на четверых. На четверых, Наташ.
Наташа покачала головой. В коридоре хлопнула дверь, и кто-то позвал мастера — сломался замок в бухгалтерии на втором этаже. Обычный рабочий день. Обычный шум.
— Ребёнок-то как? — спросила Наташа.
— На кухне спит. — Диана щёлкнула колпачком ручки и убрала в карман. — На раскладушке. Три месяца.
Наташа молча встала и ушла к себе. Сказать было нечего. Обе это понимали.
Диана вернулась к ведомости. Цифры складывались в зарплаты чужих людей, и каждая была меньше, чем счёт за коммуналку, который пришёл в феврале. Вдвое больше декабрьского. Горячая вода — Оксана любила ванну. Электричество — Оксана не выключала свет в комнате Лёши, даже когда уходила на кухню. Ни разу. Диана сама заходила вечером и щёлкала клавишей.
После обеда позвонили из школы. Номер определился, и Диана узнала его сразу — классная Лёши звонила с этого номера в сентябре, когда мальчик потерял пропуск.
— Диана Сергеевна? Алёша сегодня ударил одноклассника. Нужно подъехать.
Диана закрыла ведомость. Наташа смотрела из-за перегородки, но ничего не спросила.
В школе пахло мелом и чем-то кислым из столовой. Завуч, женщина с короткой стрижкой и папкой под мышкой, провела Диану в кабинет.
— Алёша всегда был спокойный, — начала завуч. — Но последний месяц — вообще другой ребёнок. Не высыпается, раздражительный. Сегодня Миша сказал что-то про его семью — и Алёша ударил. Дважды.
Диана сидела напротив, и стул под ней скрипел точно так же, как раскладушка на кухне.
— У нас дома... ситуация, — сказала Диана. — Временная.
— Три месяца — это не временная, — ответила завуч, и это было второе за день, когда чужой человек сказал Диане вслух то, что она повторяла себе каждую ночь. — Лёше нужна своя комната. Свой стол. Место, где он может закрыть дверь.
Двери на кухне не было. Проём — и всё.
Диана вышла из школы и села в машину. Ключ не попал в замок с первого раза. Со второго тоже. Нет, сначала — к свекрови. Если свекровь заберёт Оксану, если скажет «давай ко мне» — всё решится. Без скандала, без ультиматумов.
Свекровь жила в двадцати минутах езды, в однокомнатной квартире с высокими потолками и тяжёлыми занавесками. Открыла не сразу — шаркала по коридору долго. Из квартиры пахло валокордином.
— Диана? Что-то случилось?
— Зинаида Павловна, — Диана переступила порог, не снимая ботинок. — Оксана живёт у нас с декабря. Лёша спит на кухне. Его сегодня вызвали к завучу — подрался. Он не высыпается, не может учиться. Заберите Оксану к себе. Хотя бы на время.
Свекровь поджала губы. В комнате работал телевизор — громко, как всегда. Шла передача про ремонт, и ведущий рассказывал, как из однушки сделать двушку с помощью перегородки из гипсокартона. Диана подумала, что это было бы смешно, если бы не было правдой.
— У меня одна комната, — сказала свекровь. — Куда я её дену? Ты молодая, у вас две комнаты, потерпите.
— Мы терпим с декабря, — ответила Диана. — Ребёнок страдает, Зинаида Павловна. Десять лет мальчику, он спит между плитой и холодильником.
— Ну а что я сделаю? — Свекровь развела руками. — Оксанка всегда такая была. С детства. Борис её выгнал — куда ей? На улицу? Это же моя дочь, Диана. И Костина сестра. Пусть у вас поживёт, пока не устроится.
Пока не устроится. С декабря. Ни одного собеседования, ни одного резюме. Диана проверяла — ноутбук Оксаны стоял открытым на столе Лёши, и на экране были сериалы и маркетплейс.
— До свидания, — сказала Диана.
Свекровь закрыла дверь мягко, почти бесшумно. Как будто ничего не произошло.
Домой Диана вернулась в семь. Оксана сидела в большой комнате, на диване, с ногами. Телевизор работал. На кухне — грязная посуда в мойке: тарелка, чашка, ложка. Одна тарелка, одна чашка. Золовка ела и пила чай. Лёшина тарелка стояла на сушилке — мальчик вымыл за собой сам. Ему десять.
Диана поставила сумки на пол и начала убирать продукты. Молоко и хлеб убрала сразу, курицу с гречкой оставила на столе. На четверых. Каждый поход в магазин — на четверых.
Оксана заглянула на кухню.
— О, курица. Давно не ели курицу. А можешь в духовке сделать? С картошкой? Я бы сама, но спина сегодня вообще.
Диана убрала курицу в холодильник.
— Оксана, — сказала она, не поворачиваясь. — Ты сегодня на работу звонила? Куда-нибудь?
— Звонила-звонила, — ответила Оксана, и голос её стал чуть выше, как бывает, когда врут не от злости, а по привычке. — Там ничего нет. Кризис, увольняют всех. Ты же бухгалтер, ты видишь.
— Я вижу счёт за квартиру. Вдвое больше, чем в ноябре.
— Ой, это не из-за меня. Тарифы выросли.
— Тарифы выросли на двести рублей. Остальное — горячая вода. Ты каждый день по часу в ванной, Оксана.
Оксана отступила от двери.
— Ну ты что, считаешь за мной? — Голос обиженный, детский, будто Диана сказала что-то ужасное. — Я что, чужая? Я Костина сестра. Временно. Скоро устроюсь — и всё верну.
Скоро — с декабря одно и то же слово, которое давно перестало что-либо значить.
Константин вышел из комнаты и встал в коридоре. Стоял и молчал, пока Диана складывала продукты, а Оксана пятилась к дивану.
— Дин, — сказал Константин. — Ну не начинай.
— Я не начинаю, — ответила Диана. — Я заканчиваю рабочий день и готовлю ужин. На четверых.
Он не ответил. Взял пульт, переключил канал. Из комнаты донёсся футбольный комментатор.
Ужин прошёл в тишине. Лёша сидел на краю скамейки, прижатый к стене. Оксана ела курицу — ту самую, из духовки, которую Диана всё-таки приготовила, потому что Лёша любил с картошкой. Оксана съела два куска и сказала:
— Суховата. В следующий раз попробуй в фольге.
Диана собрала тарелки. Лёша ушёл раскладывать раскладушку.
Вечером, когда Оксана закрылась в комнате Лёши и по телефону рассказывала кому-то про новый сериал, Диана зашла в ванную. На полке стояли четыре баночки — все Оксанины, выстроенные в ряд, как у себя дома. Дианин шампунь стоял внизу, на краю ванны, куда задвигают то, что мешает.
Она вышла и постучала в комнату Константина.
— Костя, — сказала Диана и прикрыла за собой дверь. — Меня вызвали в школу. Лёша подрался.
Константин сидел на кровати и листал телефон. Поднял голову, но телефон не опустил.
— Подрался? С кем?
— С одноклассником. Из-за того, что не высыпается и срывается. Потому что спит на кухне три месяца, Костя. Три месяца.
— Я поговорю с ним, — сказал Константин.
— С кем? С Лёшей? — Диана присела на край кровати, но не рядом, а у самой стенки, на расстоянии вытянутой руки. — Не с Лёшей надо говорить. С Оксаной. Или с собой.
— Диан, ну что ты хочешь? Она моя сестра. Ей некуда идти. Я что, на улицу её? Борис всё забрал, квартира его, мать в однушке...
— Я была у твоей матери сегодня. Она сказала «пусть у вас поживёт». Точно как ты.
— Ну вот видишь. Значит, больше некуда.
— Значит, Лёша будет спать на кухне до лета? До осени? До его совершеннолетия?
Константин положил телефон на тумбочку. Пульт лежал рядом, и он машинально передвинул его ближе к себе — как берут вещь, за которую можно спрятаться.
— Я поговорю с Оксаной. Скажу, чтобы искала быстрее.
— Ты говорил в январе. И в феврале. Ничего не изменилось.
— Я поговорю серьёзно.
Диана встала. Из кухни донёсся скрип раскладушки — Лёша ложился. За стеной Оксана сменила тему разговора, и теперь обсуждала чью-то свадьбу: «Нет, представляешь, прямо в ресторане, а платье — мама дорогая...»
Три дня прошли без изменений. Оксана не искала работу. Константин не говорил с сестрой. Лёша складывал и раскладывал раскладушку.
А потом случился четверг.
Диана вернулась с работы на час раньше — голова раскалывалась, и начальник отпустил. Она открыла дверь, поставила сумки с продуктами на пол и услышала голос Оксаны из кухни. Та говорила по телефону, стоя спиной к двери, и не слышала, как Диана вошла.
— Да нормально тут, Лен, — говорила Оксана, помешивая что-то в кружке. — Квартирка, конечно, маленькая, не разгуляешься. Но Костик кормит, бельё стирают. Живу пока. А что, мне сорок восемь, кому я нужна? На заводе стоять — спина не даст. В офис — кто возьмёт? Ничего, перекантуюсь. Семья же.
Диана стояла в прихожей и держала пакет с молоком. Молоко, которое она купила на свои деньги. Бельё, которое она стирала. Квартира, за которую она платила.
Семья же.
Оксана обернулась и увидела Диану. Замерла на секунду, а потом расправила улыбку.
— Ой, а ты рано! Я как раз хотела тут прибраться.
Кухня была грязная. Крошки на столе, лужица от кружки, газета раскрыта на кроссворде. Прибраться. С декабря — хотела прибраться.
Диана прошла мимо неё, поставила молоко в холодильник. Константин появился из комнаты — видимо, услышал, что жена пришла.
— Ты слышал? — спросила Диана, не поворачиваясь. — «Костик кормит, бельё стирают». Это мои деньги, Костя. Моя стиральная машина. Мой порошок.
— Дин, она же не со зла. Ну что ты придираешься.
— Я не придираюсь. Я содержу твою сестру третий месяц. И она рассказывает подругам, что «перекантуется». У неё планы, Костя. Жить здесь — это её план.
Оксана стояла у раковины и смотрела то на Диану, то на брата. Шмыгнула и отступила от двери.
— Я не... Я не так имела в виду. Вы что, выгнать меня хотите? Я Костина сестра! Борис всё забрал, мать в однушке, мне НЕКУДА. Вы что, не понимаете? Мне сорок восемь, я никому не нужна! Если бы могла — давно бы ушла!
— Ты не ищешь работу, Оксана, — сказала Диана. — Ни одного собеседования за три месяца.
— Ищу! Просто ничего нет!
— Я открывала твой ноутбук. Сериалы и маркетплейс. Ни одного сайта с вакансиями.
Оксана повернулась к брату.
— Костя! Она в моих вещах копается! Ты будешь молчать?
Константин стоял в дверном проёме и молчал, пока обе смотрели на него.
— Дин, ну зачем ты в её ноутбук лазила?
Не «Оксана, ты действительно не ищешь работу». Не «Может, правда, пора». А «зачем ты лазила». Диана повернулась к мужу. Между ними — кухонный стол, крошки, раскладушка у стены.
— Я не лазила. Он стоит открытый на столе моего сына. В комнате моего сына. Которую занимает твоя сестра.
Константин опустил глаза. Оксана шмыгнула носом, вытерла щёку тыльной стороной ладони и ушла в комнату Лёши. Дверь закрылась. Через минуту оттуда снова донёсся голос — звонила кому-то.
— Я поговорю с ней, — сказал Константин.
— Когда?
— Завтра.
Завтра — точно так же, как говорил вчера и месяц назад.
Диана сложила пакеты и начала готовить ужин. В раковине стояла Оксанина кружка. С присохшим сахаром на дне.
На следующее утро Оксана вышла к завтраку и села напротив Лёши. Мальчик подвинул свою тарелку, чтобы дать место. Уже не спрашивая, уже автоматически — подвинься, уступи, потеснись.
— Кость, — сказала Оксана, намазывая масло на хлеб, — скажи Лёшке, пусть не скрипит раскладушкой по ночам. Я второй день не высыпаюсь. То ли он ворочается, то ли плачет — не пойму. Но скрипит.
Лёша замер с ложкой у рта. Каша капала обратно в тарелку.
— Это его комната, Оксана, — сказала Диана. Голос был тихий, но каждое слово — как монета на стекло. — В которой спишь ты.
Оксана подняла брови — высоко, удивлённо, как будто услышала что-то невозможное.
— Ну ты же сама предложила! Я что, виновата? Сама сказала — живи. А теперь попрекаешь?
Диана посмотрела на Константина. Он сидел рядом с сестрой и резал хлеб. Нож скрипел по доске — размеренно, ровно. Как будто ничего не происходило.
— Костя.
Он не поднял головы. Резал хлеб.
Лёша поставил ложку на край тарелки и ушёл из кухни. Рюкзак стоял в коридоре — не в его комнате, не на его стуле, а в коридоре, на полу, у входной двери. Как у гостя. Мальчик надел ботинки и вышел, не попрощавшись.
Диана подождала, пока за ним закроется дверь. Потом собрала его тарелку — недоеденная каша. Вымыла. Поставила на сушилку.
Оксана доела свой бутерброд и стряхнула крошки на стол. Не на пол — на стол. Встала и пошла в комнату Лёши, к своему дивану, к своему сериалу, к своему дню из ничего.
— Вечером поговорим, — сказала Диана мужу.
Константин кивнул. Продолжил резать хлеб, хотя нарезать было уже некуда.
Вечером Лёша уснул на раскладушке к девяти. Диана укрыла его пледом и вышла на кухню. Закрыла дверь — не дверь, створку, которая не закрывалась до конца, потому что петля была сломана с прошлого года. Через щель тянуло светом из коридора.
— Костя, — сказала Диана, сев напротив мужа. Стол между ними, соль, хлебница, пятно от кружки. — Лёшу вызвали к завучу. Он подрался. Он не спит нормально три месяца. Ему десять, и он складывает раскладушку каждое утро, потому что на его кровати спит твоя сестра.
— Я знаю, — сказал Константин.
— Я была у твоей матери — она отказала. Я разговаривала с Оксаной — она не ищет работу. Я жду, что ты что-то сделаешь — ты молчишь.
— А что я должен сделать? Выкинуть сестру? На улицу?
— Дать ей срок. Неделю. Две. Найти комнату, найти работу. Или уехать к матери. Или к подруге. Или к кому угодно, Костя. Но не здесь.
— Ей некуда, Дин. Некуда. Мать в однушке, Борис...
— Я знаю про Бориса. И про мать. И про спину. Всё слышала. Сто раз.
Из комнаты Лёши доносился тихий звук — Оксана смотрела что-то на телефоне без наушников.
— Костя. Или она уходит в ближайшие две недели. Или мы с Лёшей уходим.
Константин поставил кружку на стол. Чай в ней был нетронутый — он налил и не выпил. Пар уже не шёл.
— Ты не серьёзно.
— Серьёзно. Я сниму комнату. Лёша пойдёт со мной. Мне хватит зарплаты на двоих.
— Дин...
— Мне не хватит на четверых. Но на двоих — хватит.
Константин сидел и смотрел на кружку. Пульт лежал на подоконнике, далеко, не дотянуться. Некуда переключить. Из-за стены — тот самый звук: Оксана посмотрела что-то смешное и тихо хихикнула.
Он молчал.
Молчал минуту. Две. Раскладушка скрипнула — Лёша повернулся во сне.
— Я не могу её выгнать, — сказал Константин.
Диана встала. Тарелку не убрала — оставила на столе. Вышла из кухни.
***
Утром Диана проснулась рано. Достала из-под кровати дорожную сумку и положила на стул. Не собрала — положила. Чтобы видно было.
Она приготовила завтрак. Кашу. Овсяную — ту, которую любит Лёша. Не рисовую.
Лёша ел молча. Константин пил чай и не смотрел на сумку. Но видел — Диана знала. Угол стула торчал из спальни, и сумка на нём была видна из кухни, если повернуть голову.
В восемь пятнадцать из комнаты Лёши вышла Оксана.
Она была одета. Не в халат Дианы — в свою футболку, растянутую, но свою. Волосы не убраны, тапочки шлёпали по линолеуму. Подошла к столу, села.
— Доброе утро, — сказала Оксана и улыбнулась.
Улыбнулась. Широко, спокойно, как хозяйка, которая вышла к завтраку в своём доме. Намазала масло на хлеб, откусила. Крошки упали на стол. Не смахнула.
Диана смотрела на неё. Оксана слышала вчерашний разговор — стена тонкая, Диана знала это, потому что сама слышала каждый телефонный разговор золовки. Слышала ультиматум. Слышала, что Диана собирается уйти. Слышала, что Константин не выгонит.
И пришла к завтраку с улыбкой.
Лёша допил чай и ушёл в школу. Константин взял куртку.
— Я на работу, — сказал он, не глядя на Диану.
— Костя.
Он остановился у двери.
— Ты слышал, что я сказала вчера?
— Слышал.
— И?
— Я подумаю.
Дверь закрылась. Диана осталась на кухне с Оксаной.
Золовка доела бутерброд. Вытерла пальцы о салфетку — о салфетку Дианы, из пачки, которую Диана покупала каждую неделю.
— Слушай, Дин, — сказала Оксана и откинулась на стуле, — я вчера случайно услышала. Ну, через стенку. Ты же не серьёзно, правда? Куда ты пойдёшь? С ребёнком, на съём? Тебе сорок два. Одной тяжело. А тут семья, Костя, квартира. Не глупи.
Диана стояла у раковины и мыла кружку. Вода текла, и она мыла эту кружку уже полминуты — чистую кружку.
— А знаешь, — продолжила Оксана, — я так подумала: может, Лёшку к матери Костиной на лето отправить? Там хоть комната будет. А я пока поищу. Мне б ещё месяц-два, и я найду что-нибудь. Точно найду.
Месяц-два. Поверх трёх. Лёшу — к свекрови, в однушку, подальше от собственного дома. А Оксана — здесь. На его кровати, в его комнате, с его полками, на которых теперь стоят её кремы.
Диана выключила воду. Поставила кружку на сушилку. Вытерла руки.
— Тебе налить чай? — спросила Оксана. — Я как раз чайник ставлю. Хотя ты, наверное, на работу уже? Ну ладно, я тогда себе. — Она включила чайник и достала из шкафа печенье — то, которое Диана покупала Лёше на полдник.
Диана ушла на работу. Сумка на стуле осталась нераскрытой.
***
Константин пришёл домой в шесть. Диана слышала, как он разулся, как повесил куртку, как прошёл по коридору. Она сидела на кухне и ждала. Раскладушка стояла у стены, сложенная. Лёша был у одноклассника — Диана попросила мать Миши забрать его после школы.
— Ну? — сказала Диана. — Ты подумал?
Константин сел напротив. Отвернулся к окну и не ответил сразу.
— Я позвонил матери. Она сказала — «пусть живёт у вас».
— Я знаю, что она сказала. Я спрашиваю — что решил ты.
— Дин, я не могу...
— Можешь. Ты можешь сказать сестре — найди работу за две недели и сними комнату. Это не «выкинуть на улицу». Это норма.
— Она разведённая, ей сорок восемь...
— Мне сорок два, я работаю каждый день и содержу четверых. Возраст тут ни при чём.
— Это другое.
— Чем?
Он не ответил. Из комнаты Лёши Оксана вышла на звук голосов, встала в коридоре, прислушиваясь. Диана видела её тень на стене. Константин — нет, он сидел спиной.
— Костя, — сказала Диана, и голос её был ровный, без крика, без дрожи, — я собираю вещи в пятницу. Лёшины и свои. Мне хватит зарплаты на комнату. Если к пятнице ничего не изменится — мы уедем.
— Куда? Куда ты уедешь? — Константин поднял голову. — Ты же не...
— Наташа с работы предложила комнату. У неё свекровь сдаёт. Семь тысяч в месяц. Дешевле, чем кормить Оксану.
Константин сидел. Тень Оксаны в коридоре шевельнулась и пропала — ушла обратно в комнату.
Последняя сцена состоялась в пятницу, но не так, как Диана ожидала.
Она вернулась с работы и увидела, что сумка передвинута. Не собрана — но стояла не там, где утром. Кто-то трогал. Константин ещё не пришёл, а Лёша был в школе. Значит, Оксана.
На кухне горел свет. Оксана стояла у плиты и помешивала суп. Впервые за три месяца.
— О, ты пришла, — сказала Оксана, и голос её был мягкий, домашний, почти заботливый. — Я тут решила помочь. Суп сварила. Лёшке нравится с вермишелью, да?
Диана поставила сумку и посмотрела на суп. Кастрюля была Дианина. Продукты — Дианины. Газ — Дианин.
— Спасибо, — сказала Диана.
— Ну вот видишь, — Оксана улыбнулась, — всё же можно по-нормальному. Без нервов, без ультиматумов. Мы же семья, Дин. Я тоже стараюсь. Просто мне нужно время. Ещё чуть-чуть.
Ещё чуть-чуть. Как заевшая пластинка: декабрь, январь, февраль, март — ещё чуть-чуть. Суп за три месяца — один раз. И этот один раз — потому что испугалась, что Диана уедет и кормить перестанут.
Диана взяла тарелки и начала накрывать на стол. На четверых. По привычке. Потому что привычка — она сильнее решений, и рука сама тянется за четвёртой тарелкой.
Константин пришёл в семь. Увидел суп, увидел Оксану у плиты — и впервые за неделю не сгорбился.
— О, суп, — сказал он. — Вкусно пахнет.
— Оксана сварила, — сказала Диана.
— Ну вот, — Константин сел за стол, и в голосе его было облегчение — такое сладкое, жирное, как масло на хлебе, — видишь, всё налаживается. Я же говорил — надо просто потерпеть. Оксанка старается.
Диана разлила суп. Лёша ел молча. Оксана подкладывала себе добавки и рассказывала про рецепт — «мамин, между прочим, она всегда так варила». Константин слушал и кивал.
После ужина Диана убрала со стола. Оксана ушла в комнату Лёши — «устала, на ногах весь день». Весь день — это два часа у плиты. Остальное — диван.
Лёша достал раскладушку и начал раскладывать. Привычные движения: вытянуть из-за холодильника, расправить ножки, постелить простыню. Борозды на линолеуме стали глубже за эту неделю. Или Диане так казалось.
— Мам, — сказал Лёша, укладываясь, — тётя сказала, чтобы я тише ворочался. Я стараюсь. Но раскладушка скрипит, я не могу.
Диана присела рядом. Не стала говорить «скоро». Не стала врать. Просто поправила плед и вышла.
В спальне сумка стояла на стуле. Нераскрытая.
Диана села на кровать и посмотрела на неё. В квартире было тихо — Лёша засыпал, Оксана листала телефон, Константин в ванной чистил зубы. Обычный вечер. Обычная пятница. Как будто ультиматума не было. Как будто ничего не менялось и не должно.
Константин вышел из ванной и зашёл в спальню. Увидел сумку. Пауза — коротенькая, в одно моргание.
— Дин, — сказал он и сел рядом, — ты же видишь, она старается. Суп сварила. Может, правда — ещё пару недель? Я поговорю с ней, серьёзно, клянусь.
Диана не ответила.
— Она же моя сестра, — добавил Константин, и это было единственное, что он умел говорить по-настоящему, одна фраза на все случаи, одна защита от любого аргумента. — Я не могу.
Диана подошла к шкафу. Открыла. Достала Лёшин свитер — тот, который он не носил, потому что он лежал в шкафу в его бывшей комнате. Положила свитер в сумку.
— Дин...
— Костя. Ты говорил — поговорю. В январе. В феврале. В марте. Сегодня пятница, и она варит суп, потому что боится, что я уеду. Не потому что хочет помочь. Потому что боится.
— Ну и что? Может, с этого начнётся. Может...
— Не начнётся.
Она положила второй свитер. Потом третий. Константин смотрел на неё и не двигался.
— Мне... — начал он и замолчал.
Из-за стены донёсся смех Оксаны. Тихий, короткий — что-то в телефоне рассмешило. Звук прошёл через стену, через коридор, через закрытую дверь спальни.
Константин услышал. И ничего не сказал.
Диана закрыла сумку. Не до конца — молния застряла на середине. Оставила так. Утром доберёт остальное.
Она легла, отвернувшись к стене. Константин выключил свет. Лёг рядом, на своей половине. Между ними — полметра матраса. Ни слова.
***
Утром Диана собрала вторую сумку. Лёшины учебники и форму, а поверх — подушку, ту самую. Подушку, которую мальчик таскал каждый вечер на кухню и каждое утро уносил обратно. Теперь она лежала в сумке.
Лёша стоял в коридоре, одетый, с рюкзаком. Молчал, не спрашивая ни куда, ни зачем.
Константин вышел из ванной, увидел сумки в прихожей и замер.
— Дин, подожди. Подожди, пожалуйста.
Диана застегнула куртку. Лёшину тоже — мальчик стоял неподвижно, пока она поправляла ему воротник.
— Я позвоню, — сказал Константин. — Куда ехать, скажи хотя бы.
— К Наташе. Номер у тебя есть.
Она взяла сумки. Лёша взял свою — маленькую, спортивную, с нашивкой школьной команды. Открыла дверь.
На пороге стояла Оксана. В халате Дианы — в махровом, с петлёй на поясе. Волосы мокрые, из ванной.
— Вы куда это? — спросила Оксана, глядя на сумки. Отшатнулась, глядя на сумки.
Диана обошла её и вышла на лестничную площадку. Лёша — за ней.
— Костя! — крикнула Оксана в коридор. — Костя, она уходит! С ребёнком! Ты что, допустишь?!
Константин стоял у вешалки и смотрел, как дверь закрывается. Сквозь щель — лицо жены. Не злое и не заплаканное — никакое.
Дверь закрылась.
Оксана прошла на кухню, села на табурет. Раскладушка стояла сложенная у стены — последний раз. Борозды на линолеуме остались.
— Ну и ладно, — сказала Оксана, запахивая халат. — Перебесится, вернётся. Куда она денется с ребёнком.
Константин стоял в прихожей. Куртка жены не висела на крючке. Лёшины ботинки — пропали. Только куртка Оксаны — та самая, декабрьская, которую надевали пять раз.
— Костя, — позвала Оксана из кухни, — чайник поставь. И хлеб купи, кончился. Она хоть продукты оставила?
Он зашёл на кухню. Открыл холодильник — молоко, яйца, пакет с гречкой. Дианины покупки. Последние.
— Знаешь, — сказала Оксана, подпирая щёку рукой, — а без них тут просторнее будет. Я Лёшкину раскладушку в кладовку уберу. И в кухне свободнее. А ты, Кость, не переживай. Она покипит и вернётся. Все жёны так — покричат, погрозят, а потом приползут. Куда ей в сорок два, с пацаном? На съёмную? Ха. Через неделю позвонит.
Константин стоял у холодильника. Дверца была открыта, и холодный воздух тянул по ногам. Рядом, на полу, — борозды от раскладушки. Три месяца. Девяносто ночей, когда его десятилетний сын засыпал между плитой и холодильником.
На полке в прихожей лежала Лёшина варежка. Одна. Вторую мальчик, видимо, забрал.
Константин взял её. Подержал — маленькая, синяя, с белой полоской на манжете — и положил обратно.
— Костя, чайник! — крикнула Оксана. — И печенье достань, если осталось!
Он закрыл холодильник. Поставил чайник. Достал печенье — Лёшино, на полдник, полпачки.
Оксана взяла печенье, откусила и поморщилась.
— Это Лёшкино, ванильное. Мне бы шоколадное. Ну ладно, сойдёт. — Она достала телефон и набрала номер. — Лен? Привет. Ты не поверишь — невестка свалила. Прямо с вещами, с мальчишкой. Нет, серьёзно. Истеричка, что с неё взять. Не выдержала. А я что? Я в чём виновата? Пустили пожить — и тут такое. Ну ничего, Костик вон переживает, но ничего. Обживёмся. Может, мне теперь Лёшкину комнату нормально обустроить? Шторы повесить, коврик...
Константин стоял у окна. За окном — двор, лавочка, мусорные баки. Весна, март, талый снег. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Лен, подожди, — сказала Оксана, прикрывая телефон ладонью. — Кость, а у неё ключи? Она ключи оставила? А то надо бы замок поменять. Мало ли.
Он не обернулся. Смотрел в окно. Во дворе маленькая фигурка с рюкзаком и большая женщина с двумя сумками шли к автобусной остановке. Лёша не оглядывался. Диана тоже.
Оксана вернулась к разговору.
— Нет, ну ты представляешь? Собрала манатки и ушла. А я тут виноватая, конечно. Всегда виноватая. Ничего, Костик поймёт. Он же мой брат. Куда он денется.
Константин отошёл от окна. Сел за стол. Перед ним — недопитый чай Дианы. Она не успела выпить.
Он взял чашку. Подержал. Поставил обратно.
— Кость, я вот думаю, — Оксана убрала телефон и посмотрела на брата, — может, в Лёшкиной комнате перестановку сделать? Стол к окну, диван к стене. И шкафчик мне нужен, а то вещи негде. Поможешь в выходные?
Константин кивнул.
Оксана улыбнулась, забрала последнее печенье из пачки и ушла в комнату Лёши — теперь уже окончательно свою.
Если Вам отозвалось — подпишитесь, впереди ещё истории 🔥
Сейчас читают: