Веранда. Тарелка с пирогами — шесть штук, с яблоками. Стол накрыт с четырёх утра.
— Мам, она сказала — ты ей «никто». Не обижайся, она подросток.
— Я её с пелёнок качала, Игорь.
— Мам, ну времена другие. Дети сейчас другие.
— А ты? Ты тоже другой?
— Мам, не начинай. Жанна говорит, ты давишь.
— Жанна. Понятно.
Наталья сняла передник и сложила его на стуле. Не торопясь. Аккуратно.
Наталья проснулась в пять. Не по будильнику — тот стоял на шесть, но тело давно привыкло подниматься раньше, ещё с тех пор, когда маленькую Соню нужно было кормить завтраком до садика. Соне теперь пятнадцать, садик закончился десять назад, а привычка осталась.
На кухне дачного домика пахло прогретым деревом. Наталья достала миску из шкафа, поставила на стол и вытерла передник — тот самый, с вышитой ромашкой, которую Соня нарисовала в пять. Ромашка давно вылиняла и стала бледно-зелёной, но Наталья всё равно надевала его каждое утро, потому что другие фартуки были просто фартуки, а этот — Сонин подарок.
За окном тянулся огород. Три грядки клубники — ранний сорт для июня и два поздних, до самого сентября. Соня в детстве ела прямо с куста, с грязными пальцами, и Наталья не ругала, только подставляла ладонь — ягоды капали.
Телефон лежал на подоконнике. Наталья переставила его на стол, ближе к себе, и начала месить тесто.
Сегодня она собиралась позвонить Игорю и спросить, когда привезут Соню на лето.
***
Игорь взял трубку с третьего гудка. На заднем плане — телевизор, чей-то смех.
— Привет, мам. Что случилось?
Наталья присела на табурет у окна, одной рукой придерживая телефон, второй вытирая муку о передник.
— Ничего не случилось. Я спросить хотела — когда Соню привезёте? Я тут клубнику посадила, её любимый сорт. И комнату ей приготовила, занавески новые повесила.
За стеной у соседей кто-то включил газонокосилку, и её ровный гул влез в разговор.
— Мам, — Игорь помолчал. — Она не хочет. У неё лагерь, подруги. Сама понимаешь — пятнадцать, не пять.
Наталья передвинула миску с тестом на край стола, подальше от телефона.
— Лагерь — это когда? Может, до лагеря на недельку?
— Мам, ну что у тебя — телевизор и огород. Ей скучно. Это нормально.
На соседском участке газонокосилка заглохла, и стало слышно, как где-то далеко смеются дети — чужие, у чужих бабушек.
— Я клубнику посадила, Игорь, — повторила Наталья, потому что ничего другого придумать не смогла. — Её любимую.
— Мам, клубнику в магазине купим. Не в этом дело. Она выросла. Ты же воспитательница, должна понимать.
Должна. Тридцать с лишним в детском саду — конечно, должна. Только в садике чужие дети уходили домой и возвращались утром, а Соня была своя. С рождения до школы — своя. Наталья качала её ночами, учила считать до десяти на яблоках, водила за руку через дорогу. А теперь — телевизор и огород.
— Ладно, — сказала Наталья. — Передавай привет Жанне.
Игорь уже отключился.
Тесто в миске поднялось, вылезло через край и стало подсыхать корочкой. Наталья накрыла его полотенцем и убрала телефон обратно на подоконник — подальше от рук.
***
Через неделю она поехала в город сама.
Электричка качалась, за мутными окнами тянулись дачные заборы, потом промзона, потом многоэтажки. Наталья сидела на пластиковом сиденье, на коленях — пакет с банками варенья и свёрток с пирогами. Три штуки, с яблоками. Пекла с утра, встала в четыре.
Из динамика объявили станцию, и женщина напротив поднялась, потянув за собой внука — мальчика с рюкзаком и в сандалиях. Мальчик сонно тёрся лицом о бабушкин локоть. Бабушка поправила ему лямку и вывела на перрон, и они пошли к турникетам, держась за руки.
Наталья отвернулась к окну.
Игорь открыл дверь в спортивных штанах, босиком. В прихожей стояли кроссовки — три пары, и ни одна не принадлежала Наталье.
— О, мам. Ты чего без звонка?
— Звонила. Ты не брал.
Из комнаты донёсся голос Жанны — не слова, а интонация: кто там, опять?
— Я варенье привезла, — Наталья протянула пакет. — И пироги.
Игорь взял пакет одной рукой и поставил на тумбочку в прихожей, не занося в кухню.
— Мам, ну зачем столько? Мы не едим варенье. И Соня на диете сидит, представляешь? Пятнадцать — и уже диета.
Он сказал это с улыбкой, будто это было смешно. Наталья улыбку не разделила.
— Где Соня?
— У себя. Наушники. Ты же знаешь.
Наталья прошла по коридору, не дожидаясь приглашения. Дверь в Сонину комнату была приоткрыта. Девочка сидела на кровати, ноги подогнуты, экран телефона в ладонях — как в коконе.
— Сонечка.
Соня подняла голову, стянула один наушник.
— А, ба. Привет. — И снова уставилась в экран.
Наталья достала из сумки свёрток — шарф, связанный за три вечера, бирюзовый, Сонин любимый цвет. Протянула.
— Я тебе шарфик связала. К осени пригодится.
Соня скользнула взглядом по шарфу и не взяла.
— Ба, мне такое не носят. Это... — она запнулась, подбирая слово помягче, и не нашла. — Ну, старомодно.
Из коридора послышались шаги Игоря. Наталья обернулась — может, скажет что-то, может, поправит. Игорь стоял у двери и смотрел в телефон.
— Мам, чай будешь? — спросил он, не поднимая головы.
Наталья положила шарф на край Сониной кровати, аккуратно расправив бахрому. Соня не заметила — наушник уже был на месте.
На обратной дороге в электричке Наталья сидела у того же окна. Пакет с вареньем остался на тумбочке в прихожей, шарф так и лежал на Сониной кровати, а пироги — все три, с яблоками — никуда не делись.
Из кармана куртки выпал чек из магазина, где Наталья покупала пряжу для шарфа. Четыреста двадцать рублей. Она подняла чек с пола вагона и убрала обратно в карман.
***
Наталья набрала Игоря через два дня. Долгие гудки — шесть, семь, восемь. На девятом взял.
— Мам, я на работе.
— Я быстро. Соня приедет на дачу? Хоть на день?
За спиной Игоря кто-то говорил по параллельному телефону, деловым тоном, про сроки и проценты.
— Мам, она сама решает. Я не могу её заставить. Ей пятнадцать.
Наталья стояла на крыльце дачи, телефон прижат к уху, перед ней — свежевскопанная грядка, ещё влажная, и ведро с рассадой клубники.
— Я не прошу заставлять, Игорь. Я прошу привезти. Посидим, поговорим.
— Мам, о чём вам говорить? У вас разные... — он подбирал слово, — интересы. И потом — у нас ремонт. Жанна нервничает. Не звони каждый день, ладно?
Каждый день. Наталья звонила раз в неделю. По воскресеньям, после обеда, когда Игорь обычно дома. Но спорить не стала.
— Я раз в неделю звоню, Лёша... — осеклась. — Игорь.
Назвала мужем. Лёша умер восемь зим назад, а привычка заботиться о ком-то осталась — перетекла с мужа на сына, с сына на внучку, и теперь не знала, куда течь дальше.
— Мам, ну вот опять. Ладно, мне пора. Поговорим потом.
Отбой. Наталья опустила телефон и посмотрела на рассаду в ведре. Корни торчали из земли, мелкие и бледные. Она взяла совок и начала сажать — привычными движениями, одну за другой, ямка, корень, земля, примять. Для Сони. Как каждый год.
На соседнем участке Зинаида Петровна развешивала бельё — наволочки с мультяшными машинками. Внуки у неё жили всё лето, с июня по август.
Наталья не подняла голову.
Через час позвонила Соне. Сама. Впервые — напрямую, не через Игоря.
Соня ответила быстро, голос фоновый, будто между делом.
— Ба, ну чего ты?
— Сонечка, приезжай на дачу. Хоть на денёк. Я клубнику посадила, твою любимую. Пироги испеку. Покупаемся на речке, как раньше.
— Ба, я не приеду. Мне там делать нечего. У тебя даже вайфая нет. — Пауза. — Мама сказала, ты обидишься и позвонишь. Так и есть. Мам, ты была права! — крикнула куда-то в сторону.
За забором Зинаида Петровна замерла с прищепкой в руке. Наталья стояла на грядке, колени в земле, телефон у уха, и слышала, как на том конце провода Жанна что-то ответила Соне — неразборчиво, но с усмешкой в голосе.
— Сонечка, я клубнику посадила. Твою любимую, — сказала Наталья в третий раз за этот месяц, потому что другого аргумента у неё не было.
— Ба, я клубнику не ем. Давно. Всё, мне идти надо.
Гудки. Наталья убрала телефон в карман передника — прямо в тот, где ромашка, — и продолжила сажать рассаду. Совок входил в землю, земля поддавалась. Зинаида Петровна за забором снова зашуршала бельём. Обе сделали вид, что ничего не слышали.
Вечером Наталья сидела на веранде одна. Перед ней на столе — фотоальбом, тяжёлый, в бархатной обложке. Первая фотография — Соня в год, голая на одеяле, ладошки в каше. Наталья перевернула несколько страниц — те же грядки, та же яблоня, только девочка росла от снимка к снимку. На развороте — первое сентября: белый бант и Наталья рядом, а не родители, потому что родители работали.
Когда она ошиблась? Где? Может, нужно было строже. Может, не стоило всё за неё делать — уроки, завтраки, шнурки. Может, если бы Наталья была другой бабушкой — не такой мягкой, не такой готовой — Соня бы ценила. Или нет.
Перевернула страницу. Соня в десять. Обнимает Наталью за шею — крепко, обеими руками, лицом в плечо. Подпись на обороте, Сонин детский почерк: «Баба Наташа — лучшая».
Наталья закрыла альбом и отодвинула его на край стола.
За окном стемнело. На участке Зинаиды Петровны горели окна — тёплый свет, голоса, звон посуды.
У Натальи горела одна лампочка на веранде. И москитная сетка билась о раму — ветер поднялся, а закрыть было некому.
***
Остановка автобуса в посёлке — жёлтый навес, лавка с облупленной краской, расписание выцветшее до белого. Наталья стояла в стороне, с сумкой, из которой торчала банка с огурцами — для Игоря, если приедет.
Автобус из города приходил в двенадцать десять. Суббота — значит, дачный.
Он подъехал с опозданием на пятнадцать минут. Двери открылись, и первой вышла женщина с девочкой — девочке лет восемь, коса, панамка, сандалии. За ними — пожилая пара, и мужчина нёс на плече мальчика, спящего.
Потом вышли ещё. Молодая мать с двумя детьми. Дед с удочкой и внуком-подростком, и подросток не тыкал в телефон — нёс дедов рюкзак.
Наталья стояла. Никто не вышел к ней.
Автобус закрыл двери, зашипел и поехал. Из-под колёс поднялась пыль и осела на Натальиной сумке, на банке с огурцами, на ней.
Она развернулась и пошла обратно, не дожидаясь следующего рейса. По дороге через посёлок, мимо домов, где во дворах визжали дети и пахло шашлыком. Сумка оттягивала руку. Огурцы предназначались Игорю, но Игорь не приехал и не позвонил.
Дома Наталья поставила банку на полку в кладовке, рядом с другими — варенье и компоты, закрученные за три лета. Ни одна банка не открытая.
Потом села на крыльцо и набрала Игоря. Шесть гудков. Семь. Восемь.
— Алло, — голос Жанны, недовольный.
— Это Наталья Сергеевна. Игоря можно?
— Он в душе. Что-то срочное?
— Нет. Передайте, что звонила.
— Передам.
Наталья знала, что не передаст. Жанна никогда не передавала. Это было не секретом — просто фактом, к которому Наталья привыкла, как привыкают к сквозняку: заклеивают щели и не жалуются.
Через час Игорь перезвонил.
— Мам, Жанна сказала, ты звонила. Что такое?
— Я хотела узнать. Соня не передумала? На дачу.
Тишина за тишиной — вздох, долгий, как у человека, которому задали вопрос, на который он устал отвечать.
— Мам, не обижайся. Соня — подросток. Через какое-то время она повзрослеет и сама захочет. А пока — не дави. Ни на неё, ни на меня. Хорошо?
— Я не давлю, Игорь. Я спрашиваю.
— Мам, ты каждую неделю спрашиваешь одно и то же. Это и есть давление.
За окном на соседском участке кто-то запустил фейерверк — день рождения, наверное. Искры взлетели над забором и погасли.
— Я клубнику собрала сегодня, — сказала Наталья. — Первую. Кислая ещё, но к августу будет сладкая. Если Соня...
— Мам. Не надо про клубнику. Пожалуйста.
Наталья замолчала. На веранде тикали часы — старые, с маятником, которые Лёша повесил в тот год, когда они купили эту дачу. Маятник качался, и тень от него бегала по стене, как всегда, как будто в доме кто-то жил, кроме неё.
— Ладно, — сказала она. — Спокойной ночи, сынок.
— Спокойной ночи, мам. Не переживай. Всё нормально.
Всё нормально. Наталья положила телефон на стол экраном вниз и пошла на кухню — мыть банки, которые никому не нужны.
***
Соня позвонила сама. В среду, без предупреждения. Наталья чуть не уронила лейку, когда увидела имя на экране.
— Сонечка?
— Ба, привет. Слушай, я в субботу приеду. На день. Папа довезёт.
Наталья опустилась на скамейку у калитки. С яблони упало яблоко — тупой звук о землю.
— Правда приедешь?
— Ну да. Папа сказал — съезди, бабушка скучает.
Папа сказал. Не сама захотела. Но Наталья уже не разбирала.
— Я пироги испеку. С яблоками, как ты любишь. Помнишь, ты в садике говорила — «бабушкины пироги самые вкусные на всём свете»?
— Ба, мне семь тогда было. Ладно, в субботу. Не готовь много — я не голодная буду.
Не голодная. Наталья и слушать не стала — встала в четыре утра в субботу, раскатала тесто, порезала яблоки. Шесть пирогов. Не три, не четыре — шесть. Потому что Соня всегда съедала два, и Игорь два, и Наталья один, и один оставался на вечер, когда Соня просила «ещё кусочек, ба, последний».
Дом вымыла до блеска. Расстелила на веранде чистую скатерть — белую, с голубыми цветами, которую доставала только по праздникам. На столе белая скатерть, посередине — тарелка с пирогами и Сонина чашка с медведем, из которой она пила с четырёх. Чашка была маленькая, детская, и Наталья понимала — глупо. Но поставила.
Заварила чай. Всё, ради чего стояла у плиты с четырёх утра. Всё, ради чего поднялась, когда за окном ещё было темно и только птицы начинали.
Игорь привёз Соню в одиннадцать. Наталья вышла на крыльцо — в переднике с ромашкой, руки ещё в муке, волосы наспех заколоты.
Соня вылезла из машины, не подняв головы от телефона. Наушники на шее. Футболка, шорты, кроссовки. Худая — когда так похудела? В детстве была круглощёкая, Наталья кормила кашей и блинами, а теперь — ключицы и острые локти.
— Сонечка, — Наталья шагнула к ней и обняла. Соня не отстранилась, но и не обняла в ответ — стояла, телефон в одной руке, и ждала, пока бабушка отпустит.
Игорь вышел из машины, не заглушив мотор.
— Мам, я заберу её к пяти. Нормально?
— Заходи, Игорёк. Пироги горячие.
— Мам, я не могу. Жанна ждёт, у нас ремонт, плитку привезут.
Он поцеловал Наталью в щёку — быстро, как ставят штамп — и сел обратно в машину. Развернулся на пятачке перед калиткой. Уехал.
Наталья повела Соню на веранду. Стол накрыт, тарелка посередине, пар ещё поднимается. Шесть штук с яблоками — горячие, только из печи.
Соня села на стул, положила телефон перед собой экраном вверх и начала листать. Тарелка стояла на расстоянии вытянутой руки — ровно там, где Наталья её поставила.
— Пирожок возьми, Сонечка. Свежие. Яблоки с нашей яблони.
— Ба, я не голодная. Я же говорила. Я на ПП.
— На чём?
— Правильное питание. Мучное нельзя.
Наталья села напротив. Между ними — тарелка с пирогами, и ни один не тронут.
— А чаю? Чай-то можно?
— Ба, у тебя какой чай? Чёрный? У меня только зелёный. Без сахара.
Наталья встала, пошла на кухню. Зелёного не было. Она нашла старую пачку с ромашкой — просроченную — и заварила её, потому что больше нечего.
Когда вернулась, Соня сидела в той же позе, экран в ладонях. За окном ветер шевелил яблоню, и одно яблоко стукнулось о стекло — негромко, как стук в дверь, на который никто не откроет.
— Сонечка, пойдём в огород? Клубника пошла. Покажу тебе, какая в этом году.
— Ба, не хочу. Там комары.
— А на речку? Помнишь, мы с тобой ходили? Ты ещё уточку надувную брала, жёлтую?
— Ба, мне было шесть.
Наталья замолчала. Попробовала чай — горячий, горький, ромашка из прошлогодней пачки. Соня не попробовала свой.
Прошёл час. Соня не встала со стула, не вышла во двор, не заглянула в свою комнату — ту, где Наталья повесила новые занавески. Наталья пыталась говорить — про клубнику, про соседку Зинаиду Петровну, у которой кот родил котят, про то, что крышу надо перекрыть до осени, — а Соня отвечала «угу» и «ага» и смотрела в телефон.
Через два часа Соня положила телефон на стол. Наталья подалась вперёд — может, заговорит, может, попросит пирог, может, скажет «покажи клубнику», может...
— Бабушка, — сказала Соня. Не «ба» — «бабушка», официально, как чужому человеку в поликлинике. — Мне тут скучно.
Наталья не ответила. Ждала.
— Ты не обижайся, — продолжила Соня, и голос у неё был ровный, без злости, без умысла — просто констатация, как в школе отвечают у доски заученный параграф. — Но ты мне, в общем... никто особо. У меня своя жизнь.
Пироги стояли на столе. Шесть штук с яблоками, и ни один не надкушен. Пар давно не шёл — остыли.
Наталья протянула руку к тарелке — подвинуть ближе к Соне, как делала всегда, как делала тысячу раз за всё это время. Но рука остановилась на полпути и легла обратно на колено.
— Как — никто? — Наталья запнулась. — Я тебя с пелёнок...
— Ба, ну не начинай. — Соня уже доставала телефон, вызывала такси. — Я не со зла. Просто... ну, мы разные. Ты — своё поколение, я — своё. Мама так говорит, и она права.
Мама так говорит.
Наталья сидела на стуле и смотрела, как Соня встаёт, берёт сумку с пола, проходит мимо стола — мимо, не задев, — и выходит с веранды. Калитка хлопнула. Через минуту — шум мотора. Такси.
На столе осталась чашка с медведем — пустая, непользованная. И шесть пирогов с яблоками — нетронутые, стынущие на белой скатерти.
***
Наталья не встала из-за стола до темноты. Сидела и смотрела на пироги, на чашку с медведем, на белую скатерть с голубыми цветами, которую достала по случаю праздника, а праздник не состоялся.
Потом поднялась, убрала чашку в шкаф — на верхнюю полку, куда не достать без табурета. Скатерть сложила и тоже убрала. Пироги не тронула — они так и стояли на столе, и к утру затвердели.
Утром она позвонила Игорю. Он взял сразу.
— Мам, Соня сказала, что...
— Я знаю, что она сказала.
Наталья стояла у окна и смотрела на грядки — клубника, которую сажала для Сони, уже дала усы. На соседнем участке Зинаида Петровна кормила завтраком троих внуков — звон ложек, голоса, детский спор из-за стула.
— Игорь, она сказала: «Ты мне никто». Ты это знаешь?
— Мам, она подросток. Они все так говорят. Не принимай близко.
— Она сказала: «Мама так говорит». Жанна учит её этому?
Пауза. Долгая. Наталья слышала, как Игорь переложил телефон из одной руки в другую.
— Мам, не надо Жанну. Она ничего такого не говорит.
— Игорь, я её с рождения растила. Кормила ночами. Водила в школу. Забирала с танцев — в девять вечера, через весь город, на двух автобусах. А теперь я — «никто особо»?
— Мам...
— Я не прошу, чтобы она меня любила. Я прошу, чтобы ты — мой сын — сказал ей: так нельзя. Одно предложение. «Соня, так нельзя говорить бабушке». Ты можешь это?
За окном ветер качнул яблоню, и незрелое яблоко упало на крышу сарая — глухой стук, и после него ничего.
— Мам, я поговорю с ней. Обещаю.
Наталья знала, что не поговорит. Как знала, что Жанна не передаёт звонков. Как знала, что варенье стоит нетронутым на тумбочке в прихожей. Но сказала:
— Хорошо, сынок. Поговори.
И повесила трубку, потому что если бы не повесила — сказала бы то, что нельзя забрать назад.
Вечером сняла передник с ромашкой, сложила и убрала в ящик комода. Надела другой — чистый, синий, без рисунка. Вышла на крыльцо, села на ступеньку и долго смотрела на дорогу, по которой никто не ехал.
***
Через два дня — вторник, семь вечера. Телефон Натальи зазвонил. Игорь.
— Мам, привет. Слушай, мы тут с Жанной поговорили...
— Да?
— В общем, Соня нормальный ребёнок. Не надо из неё делать монстра. Она имеет право на свои чувства. Все подростки через это проходят.
Наталья стояла на кухне, перед ней на плите — кастрюля с компотом, который она варила для себя одной.
— Она имеет право сказать бабушке «ты мне никто»? — спросила Наталья, и голос был ровный, без дрожи, потому что дрожь закончилась вчера, а сегодня осталось только понимание.
— Мам, она не это имела в виду. Она имела в виду, что у неё своя жизнь.
— Игорь, — Наталья выключила плиту, и компот перестал булькать. — Когда тебе было два и ты не спал ночами — кто вставал? Я. Когда Соня родилась и вы с Жанной оба работали — кто сидел? Я. С рождения до школы. Каждый день. А теперь я — «никто особо»? И ты мне говоришь — она имеет право?
— Мам, ты что, хочешь, чтобы она всю жизнь тебе за это была благодарна?
Вот оно. Наталья поставила кастрюлю с компотом на подставку и вытерла руки о передник — синий, без рисунка.
— Нет, Игорь. Я хочу, чтобы мой сын не позволял своей жене и дочери выкидывать меня из семьи, как использованную вещь. Вот чего я хочу.
— Мам, никто тебя не выкидывает.
— Когда вы последний раз приезжали? Не Соня — вы?
Игорь не ответил.
— Когда ты последний раз спросил, как я? Не «что случилось» — а «как ты, мам»?
Снова ничего.
— Мне шестьдесят семь, Игорь. Я живу одна. На даче, которую мы с отцом строили для вас. Я сажаю клубнику для внучки, которая клубнику не ест. Пеку пироги, которые никто не тронет. Вяжу шарфы, которые старомодные. И мне мой сын говорит — не дави.
— Мам, я не это...
— Ты — это. Именно это. Спокойной ночи.
Повесила трубку. Компот на плите остывал. За окном — ни машин, ни голосов, один фонарь у калитки.
Наталья открыла холодильник, достала тарелку с пирогами — теми самыми, субботними, затвердевшими — и выбросила в ведро. Все шесть — с яблоками, с четырёхчасовым утром и со всей надеждой, которая у неё оставалась.
Ведро стукнуло о пол, и на кухне остался только запах остывшего компота.
***
Игорь приехал к матери в пятницу. Без Сони. Без Жанны. Один, на машине, с пакетом из супермаркета — кефир, хлеб, сосиски.
Наталья открыла калитку, посмотрела на пакет.
— Я не больная, Игорь. Мне не нужен набор для выживания.
— Мам, я просто заехал.
Они сели на веранде. Стол пустой, без скатерти, без пирогов, без чашки с медведем. Наталья налила чай — чёрный, крепкий, без церемоний.
Игорь обхватил чашку двумя руками и молчал. На стене тикали часы с маятником — Лёшины. За окном — огород, грядки с клубникой, яблоня.
— Мам, я поговорил с Соней, — сказал он наконец.
Наталья не ответила. Ждала.
— Она не понимает, за что ты обиделась. Говорит — ничего такого не сказала.
— «Ты мне никто» — это «ничего такого»?
Игорь поставил чашку на стол. Чай плеснул на дерево — маленькая лужица, тёмная на светлом.
— Мам, ей пятнадцать.
— Тебе сорок. И ты сидишь у меня на даче, и не можешь сказать: «Мам, прости, что не заступился». Тебе сорок, Игорь.
Он промолчал. Полез в карман, достал ключи от машины и начал перебирать их — одну за другой, глядя не на мать, а на связку.
— Жанна сказала... — начал он и осёкся.
— Что сказала Жанна?
— Что ты... слишком давишь. Что ты привязываешь к себе через чувство вины. Что бабушка не должна заменять ребёнку родителей.
За окном на яблоне сидел скворец и повторял чью-то трель — выученную, чужую, как повторяют заученные фразы.
— Бабушка не должна заменять ребёнку родителей, — повторила Наталья. — А где были родители, Игорь? Когда Соне был год — где была Жанна? На работе. Где был ты? На работе. Кто менял памперсы? Кто водил к врачу? Кто учил говорить «мама»? Я учила её говорить «мама», Игорь. Я.
— Мам, мы тебе благодарны...
— Вы мне не благодарны. Вы мной пользовались. Когда нужна была — «мам, посиди с Сонечкой, мам, забери с кружка, мам, возьми на выходные». А когда не нужна стала — «не дави, не звони, она имеет право».
Игорь отпустил ключи. Они звякнули о стол.
— Мам, это несправедливо.
— Несправедливо — это когда бабушка встаёт в четыре утра печь пироги, а внучка говорит «ты мне никто» и вызывает такси. Вот что несправедливо, Игорь.
Он встал. Отодвинул стул. Стоял, не уходя — посередине веранды, между столом и дверью, между матерью и машиной.
— Мам, я... постараюсь поговорить ещё раз.
Наталья не ответила. Допила чай, поставила чашку в раковину и вышла на крыльцо. Игорь постоял ещё минуту, потом сгрёб ключи со стола и пошёл к калитке.
Мотор завёлся. Машина уехала. Пыль с дороги осела на грядках с клубникой.
Наталья стояла на крыльце и смотрела, как пыль садится. Не махнула рукой вслед. Не сказала «приезжай ещё». Впервые за всю жизнь — не пригласила.
***
Вечером того же дня. Квартира Игоря. Кухня — новая плитка, вытяжка гудит, на столе суши из доставки.
Жанна сидела напротив, ела палочками, телефон прислонён к солонке — сериал, без звука, с субтитрами.
— Ну что, — сказала она, не поднимая головы. — Как мать?
Игорь сел на стул, не раздеваясь. Куртка ещё на нём, ключи в руке.
— Обиделась.
— На что? — Жанна макнула ролл в соус, откусила. — На правду? Соня сказала то, что думает. Ребёнок имеет право.
— Она сказала «ты мне никто», Жань.
Жанна положила палочки.
— Игорь, твоя мать сама виновата. Привязала к себе ребёнка, заменила ей родителей, а теперь удивляется, что ребёнок вырос и отделился. Это нормальный процесс. Сепарация. Я читала.
На стене за спиной Жанны висел календарь с фотографиями — январь: Соня, семь, с блинами у бабушки на даче. Сонин зуб выпал, и она улыбалась дыркой в камеру. Календарь был старый, но Жанна его не снимала — не замечала.
— Она ей пироги пекла, — сказал Игорь. — Шесть штук. С четырёх утра.
— Ну и что? — Жанна пожала плечами. — Никто не просил. Она всегда так — делает что не просят, а потом обижается, что не оценили. Классическая манипуляция, Игорь. Мне психолог объяснял.
Игорь перебирал ключи. Среди них был один — маленький, с жёлтой биркой. Ключ от дачи. Мать дала ему копию, когда Соне было три, — «чтобы приезжали в любое время, без предупреждения, как к себе домой». Он ни разу не приехал без предупреждения.
— Может, мне стоит...
— Что? — Жанна оторвалась от сериала. — Поехать опять? Повиниться? Игорь, не начинай. Твоя мать взрослая женщина. Она справится. И хватит ей звонить каждое воскресенье — у нас своя жизнь.
Из комнаты вышла Соня, босиком, в наушниках. Открыла холодильник, достала йогурт, закрыла.
— Пап, а чего ты с бабушкой так долго был?
Игорь посмотрел на дочь. Худая, острые ключицы, экран в руке. Ей пятнадцать, и она не помнит, как Наталья Сергеевна — баба Наташа — носила её на руках до трёх, потому что Соня не хотела ходить сама. Не помнит, как бабушка пела ей перед сном — «Спят усталые игрушки», каждый вечер, без исключений. Не помнит, потому что ей было три, а память в три — как следы на песке.
— Соскучилась по тебе, — сказал Игорь.
— Пап, — Соня ковырнула крышку йогурта. — Ну она странная. Я приехала, а она там пироги, клубника, «помнишь уточку». Какую уточку, мне было шесть. Мама правильно говорит — бабушка живёт прошлым.
Мама правильно говорит.
Игорь повернулся к Жанне. Жанна ела ролл, одним глазом в сериал.
— Жань, — сказал он.
— М?
— Может, не надо при Соне...
— Что не надо? — Жанна подняла голову, без раздражения, с искренним непониманием, как человек, который действительно не видит проблемы. — Я ничего плохого не говорю. Я говорю правду. Твоя мать — человек другого поколения, у неё свои представления, и она навязывает их ребёнку. Это факт.
Соня стояла в дверях и ела йогурт.
— Мам, а можно я на выходных к Кате поеду? У неё день рождения.
— Конечно, солнце, — сказала Жанна. — Только напиши, во сколько заберут.
Соня ушла к себе. Дверь закрылась. Из-за двери — музыка в наушниках, приглушённая.
Игорь сидел с ключами в руке. Маленький ключ с жёлтой биркой торчал между указательным и средним.
— Жань, она ей «ты мне никто» сказала.
— Она сказала то, что чувствует. Дети не обязаны любить по расписанию.
— Она её растила.
— Она ВЫЗВАЛАСЬ растить, Игорь. Мы не просили. Она сама предложила, потому что ей было одиноко после отца. И теперь хочет, чтобы ей за это всю жизнь кланялись? Нет. Так не работает.
Жанна сказала это спокойно, без злости, и от этого спокойствия было хуже, чем от крика. Она действительно верила. Не играла — верила. Что Наталья Сергеевна навязалась. Что не просили. Что сама виновата.
Игорь покрутил ключ с жёлтой биркой. Потом снял его со связки. Положил на стол, рядом с коробкой от суши.
— Зачем снял? — спросила Жанна.
— Не знаю, — сказал Игорь. — Так.
Он смотрел на ключ. Мог встать и поехать на дачу прямо сейчас. Мог набрать мать и сказать: «Мам, прости. Я тряпка, но я попробую».
Вместо этого он открыл ящик стола, положил ключ внутрь — туда, где лежало всё ненужное — и задвинул ящик.
Жанна вернулась к сериалу.
— Кстати, — сказала она, макая последний ролл. — Скажи матери, пусть не присылает варенье. Банки место занимают. И шарф этот — я его в пакет убрала, он пылится. Нормальные бабушки деньги на карту переводят, если хотят помочь. А не пироги пекут, которые никто не ест.
Игорь не ответил. Достал телефон, открыл контакты. «Мама». Закрыл. Положил телефон экраном вниз.
На даче, за восемьдесят километров от этой кухни, Наталья сидела на крыльце и смотрела на дорогу. На полке в кладовке стояли двадцать три банки, закрученные за три лета и ни разу не открытые.
Клубника на грядке дала первые ягоды. Красные, тёплые от солнца. Никто их не сорвёт.
Если Вам знакома эта боль — подпишитесь 🖤
Сейчас читают: