На протяжении уже более трех недель продолжается агрессия США против Ирана, и все это время мы наблюдаем, как Тегеран фактически действует в одиночку, не прибегая к активной мобилизации союзных сил. Это обстоятельство закономерно вызывает вопрос: что происходит с так называемой «осью сопротивления» - легендарной сетью союзных Ирану сил, на формирование и поддержание которой были затрачены десятилетия планомерной работы и значительные финансовые ресурсы, которые исчисляются чуть ли не миллиардами долларов?
С формальной точки зрения, «ось сопротивления» включает такие структуры, как «Хезболла» в Ливане, движение хуситов (Ансар Аллах) в Йемене, а также шиитские вооруженные формирования в Ираке, включая «Хашд аш-Шааби» и «Катаиб Хезболла». В американском и израильском стратегическом дискурсе именно эти силы традиционно рассматриваются как прокси-инструменты Ирана, обеспечивающие ему возможность асимметричного воздействия в регионе.
При этом важно подчеркнуть, что отнесение западной пропагандой ХАМАС к числу иранских прокси является фундаментально некорректным. Несмотря на периоды тактического сближения и совпадения интересов, ХАМАС исторически сохранял автономию в принятии решений и неоднократно вступал в противоречия с Тегераном, в частности, в контексте сирийского конфликта, где позиции сторон расходились принципиально и они даже воевали между собой. Проще говоря, отношения ХАМАС и Ирана - это скорее ситуативное партнерство, нежели союзнические отношения.
Возвращаясь к текущей ситуации, складывается впечатление, что в Вашингтоне исходили из предположения о существенном ослаблении или даже фактической нейтрализации элементов «оси сопротивления». Действительно, за последние пару лет Израиль системно наносил удары по инфраструктуре и командным структурам этих группировок в Сирии и Ливане, агентура активно работала и в Ираке, стремясь тем самым подорвать их общий оперативный потенциал и координацию с Ираном.
Однако интерпретация происходящего как свидетельства разрушения «оси сопротивления» представляется преждевременной и поверхностной. Скорее, мы наблюдаем сознательную стратегию сдержанной эскалации со стороны Тегерана. Иран, по всей видимости, избегает вовлечения своих союзников в прямую фазу конфликта, стремясь локализовать противостояние и не допустить его перерастания в полномасштабную региональную войну, которая могла бы иметь крайне высокие издержки для всех участников.
Кроме того, необходимо учитывать, что сама природа «оси сопротивления» не предполагает автоматического и синхронного включения всех ее элементов в любой кризис. Эти акторы обладают определенной степенью автономии и действуют, исходя из собственных национальных и организационных интересов, а также текущей военно-политической конъюнктуры.
На этом фоне в Вашингтоне и Тель-Авиве все более отчетливо формулируется иной, куда более чувствительный вопрос: что если Иран не просто выдержал удар, но и адаптировался к условиям предельно жесткой эскалации?
При том, что Иран с первого же дня агрессии понес крайне тяжелые потери, а именно устранение высшего политико-военного руководства, включая верховное звено принятия решений, главу Высшего совета национальной безопасности, а также значительную часть командного состава Корпуса стражей исламской революции и Вооруженных сил, иранская система демонстрирует институциональную устойчивость, причем совершенно ожидаемо для тех, кто глубоко разбирается в иранской внутренней политике. Механизмы кадровой ротации, глубоко встроенные в политико-военную архитектуру Исламской Республики, продолжают функционировать, обеспечивая непрерывность управления и воспроизводство командных структур. Иными словами, речь идет не о персоналистской модели, уязвимой к «обезглавливающим» ударам, а о системе с высокой степенью организационной инерции и адаптивности.
Более того, Иран не только удерживает стратегическую устойчивость, но и демонстрирует способность к самостоятельному ведению конфликта против значительно превосходящего противника — как в лице США, так и в формате американо-израильского тандема. Перекрытие Ормузского пролива как ключевого энергетического «узкого горлышка», становится не просто военным, но и геоэкономическим инструментом давления, влияющим на глобальные рынки и повышающим цену дальнейшей эскалации и вынуждает американцев стиснув зубы, но согласиться с превосходством Ирана в этом вопросе, что бы там Трамп разного не заявлял.
Примечательно и изменение психологической динамики конфликта. Если на ранних этапах можно было предполагать стремление Тегерана к деэскалации, то теперь складывается впечатление, что иранское руководство, напротив, «вошло в режим конфликта» и адаптировалось к нему. Более того, в экспертной среде фиксируется восприятие Ираном собственной способности выдерживать давление как фактор, расширяющий пространство для маневра. В то время как риторика США включает угрозы дальнейшего повышения ставок, вплоть до сценариев наземной операции, захвата стратегически значимых объектов, таких как остров Харк, или даже крайних мер военного воздействия, Тегеран сохраняет демонстративное хладнокровие, исходя из того, что потенциал эскалации еще далеко не исчерпан.
В этом контексте особое значение приобретает фактор так называемого «отложенного вовлечения» вышеупомянутых союзных акторов. На днях издание The Wall Street Journal со ссылкой на источники сообщило, что США и Израиль в текущий момент стремятся избегать шагов, которые могли бы спровоцировать прямое вступление йеменского движения «Ансар Аллах» (хуситов) в конфликт на стороне Ирана. Эти опасения имеют под собой весомые основания: возможное перекрытие Баб-эль-Мандебского пролива создаст дополнительный шок для глобальной логистики энергоресурсов, связывая кризис в Персидском заливе с Красным морем.
Саудовская Аравия, в свою очередь, предпринимает дипломатические усилия для сдерживания эскалации, апеллируя к достигнутым ранее договоренностям с хуситами о ненападении. Однако сами представители движения сигнализируют о сохранении стратегической неопределенности: по заявлениям члена политбюро Мухаммеда аль-Бухейти, координация с Тегераном осуществляется, а вопрос о военной поддержке остается вопросом времени и целесообразности.
Важно отметить, что хуситы, как и другие элементы «оси сопротивления», стремятся избежать имиджа исключительно прокси-актора, действующего в ущерб собственным национальным интересам. Тем не менее, в случае возникновения для Ирана ситуации, когда уже в одиночку не справиться, Тегеран обратится за помощью к своим сторонникам. Тем самым Иран продолжает демонстрировать тот факт, что по сей день обладает возможностями активизировать данный ресурс — либо в качестве инструмента резкого наращивания давления, либо как стратегический козырь в будущих переговорах.
Иначе говоря, текущая ситуация все более приобретает характер многоуровневой иранской игры на выносливость и управляемую эскалацию. Иран демонстрирует готовность не только выдерживать давление, но и перераспределять риски, сохраняя за собой ключевой элемент неопределенности — возможность в любой момент трансформировать «локальный» конфликт в полномасштабно-региональный. Именно эта неопределенность, по всей видимости, и становится сегодня главным фактором сдерживания для его противников.
С рациональной и военно-политической точек зрения, отказ Ирана от немедленного задействования всего спектра своих инструментов выглядит вовсе не признаком слабости, а проявлением выверенной стратегии управляемой эскалации. В логике асимметричного конфликта преждевременное «выкладывание всех козырей» лишает актора главного ресурса — неопределенности, которая сама по себе выступает фактором сдерживания и давления на противника.
С высокой вероятностью в Вашингтоне и Тель-Авиве исходили из предположения, что первые же удары вызовут у Тегерана импульсивную реакцию, вызванную хаосом в высших кругах власти и незнанием что делать дальше, соответственно Тегеран тут же должен был задействовать всю инфраструктуру союзников и прокси-сетей. Однако на практике Иран демонстрирует противоположную модель поведения: поэтапное, дозированное применение силы при одновременном сохранении ключевых активов в резерве. Фактически речь идет о многоуровневой стратегии, в рамках которой Тегеран решает сразу несколько задач, а именно сохраняет стратегические резервы, не раскрывая до конца потенциал союзных акторов и собственных возможностей. Тегеран использует геоэкономические рычаги давления, включая контроль над критически важными транспортно-энергетическими артериями. К тому же Иран поддерживает внутреннюю устойчивость, выявляя агентурные сети и минимизируя дестабилизирующие факторы внутри самой страны. Параллельно Тегеран ведет дипломатическую игру, не закрывая возможности для переговорных треков и заодно еще постепенно повышает ставки, заставляя противника действовать в условиях нарастающей неопределенности.
Такой подход соответствует классической логике стратегического выжидания: противник вынужден реагировать на уже совершенные шаги, не имея полной картины о том, какие ресурсы еще остаются неиспользованными. Особое значение здесь имеет поведение союзных Ирану сил. Наблюдая за устойчивостью Тегерана, они получают сигнал о том, что имеют дело не с ослабленным актором, а с центром силы, способным выдерживать давление и сохранять контроль над ситуацией. В подобной логике их возможное вовлечение откладывается до момента, когда оно будет иметь максимальный эффект — либо в качестве решающего фактора эскалации, либо как инструмент давления в переговорном процессе.
В этом контексте иранская стратегия действительно напоминает сложную средневековую интеллектуальную игру "нарды" с высокой степенью вариативности. На первый взгляд действия могут казаться ограниченными или даже сдержанными, однако за ними скрывается расчет на накопительный эффект и использование критических уязвимостей противника. Ключевая из таких уязвимостей - это глобальная логистика и энергетическая инфраструктура. Потенциальное расширение конфликта на дополнительные транспортные узлы способно создать системный шок для мировой экономики. При этом подобные меры, в отличие от прямых масштабных военных столкновений, позволяют наносить значительный ущерб без необходимости перехода к максимально разрушительным сценариям с высокой стоимостью в человеческих жизнях.
Именно поэтому Иран на протяжении десятилетий инвестировал в формирование распределенной сети влияния и инструментов непрямого воздействия. В условиях экзистенциального давления эта архитектура превращается в механизм обеспечения стратегической глубины и гибкости: возможность варьировать интенсивность конфликта, перераспределять риски и воздействовать на противника не только на поле боя, но и через экономические и инфраструктурные каналы.
Таким образом, текущая линия поведения Тегерана отражает не импровизацию, а долгосрочную стратегию, в основе которой лежит принцип: максимальный эффект достигается не за счет одномоментной демонстрации силы, а через ее дозированное и непредсказуемое применение в наиболее чувствительных для противника точках.
Федор Иванов