Палата. Белые стены. Стакан на тумбочке — пластиковый, не её.
— Стёпа, побудь ещё немного.
— Бабуль, мне в четыре встреча, я правда не могу.
Антонина Павловна сняла очки. Протёрла краем рубашки. Надела обратно.
— Я три часа лежала на полу. Три часа стучала по батарее.
— Ну, главное — услышали же. Всё хорошо, бабуль. Ты крепкая.
Он застегнул куртку. Дверь закрылась. Она потянулась к стакану — и не дотянулась.
Телефон лежал на тумбочке. Набрала не внука.
Антонина Павловна поставила стакан на тумбочку. Проверила — не на краю. Отодвинула ещё на сантиметр, к стене, туда, где он не упадёт, даже если задеть ночью локтем. Воды — ровно до середины, чтобы не расплескать, если потянуться в темноте.
Когда-то Коля ставил. Каждый вечер, без напоминания, и воду менял утром, даже если она не пила. После него — Света. Дочь приезжала по субботам, проверяла давление и оставляла на ночь. «Мам, пей, тебе нельзя без воды».
Светы не стало в ноябре. Ей было сорок четыре.
С тех пор ставила сама. Каждый вечер — одним и тем же движением, одной рукой, левой, потому что правая не всегда слушалась после перелома ключицы, давнего, ещё коммунального.
Часы на стене показывали без четверти одиннадцать. За стеной у Лидии Ивановны работал телевизор — негромко, как всегда, но Антонина Павловна всё равно слышала. Какое-то ток-шоу, кто-то кого-то обвинял в неверности, и зрители хлопали, когда ведущий повышал голос.
Шумная дура. Десятый год подряд — телевизор до полуночи.
Антонина Павловна сняла очки, сложила дужки и положила на стопку газет рядом с водой. Пальцы привычно проверили цепочку — на месте. Газеты она не читала уже месяц, но складывала аккуратно, потому что муж всегда складывал, и привычка осталась, хотя его не было уже два десятилетия.
Телефон лежал на комоде, в трёх шагах от кровати. Это расстояние — ерунда для человека, который полжизни ходила на завод пешком, четыре километра в одну сторону. Но ночью, в темноте, с ногами, которые с утра не гнулись, а к вечеру гнулись, но не всегда туда, куда нужно, — оно становилось пропастью.
Она ложилась. Под окнами кто-то завёл машину, и мотор долго не схватывал, чихал и глох, как будто тоже не хотел никуда ехать зимой в такое время.
***
Утром она позвонила Маше.
Маша сняла на третьем гудке, и Антонина Павловна обрадовалась, как ребёнок, которого заметили, хотя виду не подала.
— Маш, доброе утро. Как у тебя?
— Ба, привет, — голос внучки был быстрый и рваный, как будто она делала три дела одновременно. — Нормально, на работу бегу. Давай вечером?
— Я хотела спросить — ты в выходные не...
— Ба, я правда не могу сейчас, — перебила Маша. — Созвонимся, ладно?
Гудки. Маша отключилась, и Антонина Павловна стояла с телефоном возле комода и считала секунды. Тридцать восемь. Тридцать восемь секунд — вот сколько длился разговор с внучкой.
На кухне шипел чайник. Антонина Павловна пошла снимать его, и ноги слушались, и рука была на месте. День был обычный, Маша правда была занята — на работе, молодая, двадцать три, у неё же вся жизнь. Нормально. Всё нормально.
На холодильнике висело фото — Света с детьми, Степану шестнадцать, Маше тринадцать. Света смеялась, обняв обоих, и ветер трепал ей волосы. Фото сделали за месяц до того, как нашли опухоль. Никто ещё не знал.
Антонина Павловна налила чай и села к столу, на то место, где сидела всегда. Напротив — пустой стул. Когда-то Колин, потом Светин, теперь — просто пустой.
Позвонить Степану. Нет, Степану лучше после обеда — он не любит утренние звонки. Сам говорил: «Бабуль, я до двенадцати не человек». Смеялся. Она запомнила и больше до двенадцати не звонила. Ни разу за два с лишним года.
Кто-то так и не завёл машину под окном — дворник посыпал тротуар реагентом, и скребок царапал лёд, и звук был такой, от которого хочется закрыть окно, но Антонина Павловна не закрывала. С закрытым — совсем тихо.
После обеда набрала Степана.
— Привет, бабуль. Как ты?
— Стёпа, я хорошо. Хотела сказать — у меня котлеты, те, которые ты любишь, с чесноком. Если в субботу...
— В субботу? — он замолчал на секунду, и Антонина Павловна уже знала ответ по этой секунде. — Бабуль, не получится, у Маши йога, у меня съёмки.
— Съёмки?
— Я же говорил — подработка, видеоролики для одного бренда. Ну, такое. В следующие выходные — точно.
Она не спросила, что за бренд. Не потому что не было интересно. Потому что знала: он уже потерял нить, уже листает что-то на экране и ждёт, когда она скажет «ну ладно», чтобы положить трубку.
— Ну ладно, Стёпа. Конечно.
— Ты не расстраивайся, бабуль. Точно приедем. Обещаю.
Она положила телефон и посидела минуту, не шевелясь. На стене напротив висела грамота — «Антонине Павловне Кузнецовой за тридцать лет безупречной работы на Электроприборостроительном заводе». Рядом — Светино свидетельство об окончании музыкальной школы. И фото Степана в первом классе, с бантом на портфеле, потому что мальчикам банты не положены, но он захотел, и Света разрешила.
Котлеты стыли на сковороде. Антонина Павловна встала и накрыла их тарелкой. На двоих хватило бы, на троих — впритык, но она всегда готовила на троих, хотя приходил к ней в последний раз Степан четыре месяца назад, на сорок минут, с пакетом апельсинов.
***
В среду вечером, когда до субботы было ещё три дня, Антонина Павловна стояла в ванной и снимала бельё с сушилки. Стиральная машина была старая, Аристон, куплена ещё при Свете, и отжимала плохо, поэтому бельё сохло долго, и тут пахло сыростью.
Она потянулась за полотенцем, которое висело на дальнем конце верёвки. Нога уехала на мокром кафеле — вперёд, быстро, как будто кто-то дёрнул из-под неё пол. Левая рука схватилась за край раковины, но пальцы не удержали, и Антонина Павловна упала на правый бок, и запястье хрустнуло, как сухая ветка, и она не закричала, потому что не могла вдохнуть, и лежала на полу, прижавшись щекой к кафелю, и думала только одно — телефон в комнате.
Три шага.
Она попробовала встать. Правая рука не работала — висела, и от любого движения накатывало так, что перед глазами темнело. Левой упёрлась в пол. Подтянула ноги. Мокрый кафель уходил из-под колен, и она опять сползала, и пот тёк по лбу, хотя здесь было холодно.
Двадцать минут она пыталась встать. Двадцать минут — по часам, которые висели в прихожей и были видны в щель приоткрытой двери. Стрелка ползла, как издевалась.
Телефон лежал на комоде. Три шага через порог, через коридор, в комнату. Не дотянется. Не встанет.
Батарея. Труба центрального отопления шла от пола к потолку, ржавая внизу, и если по ней ударить, звук пойдёт по стояку — вниз, к Лидии Ивановне, и вверх, к Харитоновым с седьмого, которые всё равно не услышат, потому что уехали на зиму к сыну в Краснодар.
Антонина Павловна подтянулась к трубе. Левой рукой, по сантиметру, считая плитки — от стены до трубы их было одиннадцать. Белые, со сколом на третьей, потому что Коля уронил молоток, когда вешал полочку. Тридцать лет назад. Скол остался.
На пятой плитке она остановилась. Пот заливал глаза, и она вытерла лицо о плечо, неловко, по-звериному. На восьмой подумала — не дотянусь. На десятой — дотянулась. Пальцы обхватили трубу, и она стукнула по ней костяшками — раз, два, три. Звук ушёл вниз, по стояку, через перекрытия, и Антонина Павловна не знала, слышит ли кто-нибудь, и била ещё, пока костяшки не заныли.
За стеной у Лидии Ивановны работал телевизор.
Она стучала. Может, десять минут, может, двадцать. В какой-то момент телевизор замолчал.
Потом — шаги на лестнице. Быстрые, тяжёлые. Звонок в дверь. Ещё раз. И голос, громкий, как всегда:
— Антонина Павловна! Антонина Павловна, вы дома?!
Дверь была не заперта — Антонина Павловна не закрывала на замок, только на щеколду, а щеколду утром забыла. Лидия Ивановна толкнула дверь, вошла, и через секунду уже стояла в ванной, и в руках у неё был пакет — она всегда ходила с пакетом, в котором лежало что-нибудь: то банка компота, то яблоки, то книжка из библиотеки.
— Господи! — Лидия Ивановна опустилась на колени рядом с ней. — Что случилось? Не двигайтесь. Не двигайтесь, я вызываю.
— Я упала, — сказала Антонина Павловна, и голос был чужой, тонкий, и она его не узнала.
— Давно лежите?
— Не знаю.
Лидия Ивановна уже доставала телефон, набирала одной рукой, а другой держала Антонину Павловну за плечо, и это было первое прикосновение живого человека за четыре месяца, если не считать кассиршу в «Пятёрочке», которая случайно задевала пальцы при сдаче.
— Скорая? Женщина, семьдесят шесть, упала в ванной. Перелом — похоже, запястье. Адрес — Кирова, шестнадцать, квартира двадцать девять. Пятый этаж, без лифта. Да. Да, в сознании. Нет, одна. То есть — я рядом. Приехать.
Она убрала телефон и посмотрела на Антонину Павловну. Та отвернулась.
— Не надо на меня так смотреть.
— Как — так?
— Жалеть не надо. Я сама могу.
Лидия Ивановна не ответила. Достала из пакета шаль — свою, большую, пахнущую стиральным порошком. Накинула Антонине Павловне на ноги, подоткнула.
— Это от холода, а не от жалости, — сказала она. — Кафель ледяной.
Скорая приехала через сорок минут. Фельдшер — молодой парень, такой, что Степану ровесник — наложил шину и сказал, что нужен рентген, что похоже на перелом, и что на носилках будет удобнее, но Антонина Павловна сказала «я сама» и пошла, опираясь на Лидию Ивановну, по лестнице, все пять этажей, и ни разу не попросила остановиться, хотя на третьем этаже её шатнуло так, что Лидия Ивановна прижала её к перилам и не отпускала, пока та не выровнялась.
***
В больнице было бело и пахло хлоркой — тем же запахом, что и дома, только сильнее, и Антонина Павловна подумала, что это нечестно, когда место, откуда тебя забрали, пахнет так же, как место, куда привезли.
Перелом подтвердили. Наложили гипс. Палата — на четвёрых, но двое мест пустовали, а на третьей кровати лежала женщина восьмидесяти с лишним, которая не говорила и смотрела в стену.
Врач — женщина, седая, с усталым ртом — зашла вечером.
— Антонина Павловна, вам нельзя одной. Есть кто-нибудь?
За окном палаты был двор больницы, и кто-то выгуливал собаку по кругу, и собака натягивала поводок, и хозяин шёл за ней, и оба описывали один и тот же круг, снова и снова.
— Внуки, — сказала Антонина Павловна. — Двое. Степан и Маша.
— Позвоните им. Вам нужен уход. Запястье срастётся, но первые недели — сами не справитесь.
Антонина Павловна набрала Степана. Он взял на пятом гудке.
— Алло? Бабуль?
— Стёпа, я в больнице. Упала. Перелом.
— Что?! — голос изменился, стал выше, и на секунду Антонина Павловна услышала в нём того мальчика, который бежал к ней навстречу, когда она приходила забирать из школы. — Ты как? Где? В какой больнице?
— Городская, третий корпус. Стёпа, я в порядке, просто запястье.
— Мы приедем. Завтра. Нет — послезавтра, у меня завтра... ладно, разберусь. Бабуль, ты крепкая, всё будет хорошо. Мы приедем.
Она положила телефон на тумбочку. Рядом со стаканом — медсестра поставила, пластиковый, не стеклянный, и вода в нём была тёплая.
Мы приедем. Он сказал — приедем. Степан приедет, может, и Машу привезёт, и они посидят, и она расскажет, как упала, и Степан скажет «бабуль, надо было сразу нам звонить», и она ответит «зачем вас дёргать», и будет как раньше, когда Света была жива и привозила их по субботам, и они ели котлеты с чесноком и ссорились из-за пульта от телевизора.
Лидия Ивановна пришла в тот же вечер. Принесла пакет — яблоки, зефир в коробке, и шерстяные носки.
— Я вам не звонила, — сказала Антонина Павловна.
— А я и не ждала звонка. Узнала от фельдшера — он мне номер палаты сказал. Я же провожала вас до машины, забыли?
— Не забыла. Спасибо. Вы... вам не надо ходить каждый день.
— А я и не собираюсь каждый день, — соврала Лидия Ивановна и села на стул рядом с кроватью, и ножки скрипнули, и она поправила пакет на коленях, как будто он мог упасть.
На соседней кровати женщина по-прежнему смотрела в стену.
— Её кто-нибудь навещает? — тихо спросила Антонина Павловна.
— Не знаю. Не видела.
Обе замолчали. За окном стемнело, и фонарь во дворе зажёгся с запозданием, и полоса от него дотянулась до пола палаты — такая же, какая падала из кухонного окна их коммуналки, когда Антонина Павловна была девочкой и возвращалась домой затемно.
— Внуки приедут, — сказала она. — Степан обещал.
— Это хорошо, — Лидия Ивановна убрала пакет под стул. — Это очень хорошо.
***
Степан приехал через два дня. Не на следующий и не через день — через два. Один. Без Маши.
Маша прислала сообщение: «Бабуль, выздоравливай! 💛 Приеду на неделе обязательно!» И смайлик. Жёлтое сердце вместо живого человека.
Степан вошёл в палату в спортивной куртке, загорелый — откуда загар в январе? — и сел туда же, где вчера сидела Лидия Ивановна. Скрипнуло так же.
— Бабуль, привет! — он обнял её одной рукой, быстро, как обнимают при выходе из такси. — Ну как ты тут?
— Нормально, Стёпа. Спасибо, что приехал.
— Ну а как, конечно приехал, — он достал телефон, посмотрел на экран, убрал. — Перелом серьёзный?
— Запястье. На полтора месяца гипс.
— Ну это нормально, срастётся. Ты ж крепкая, бабуль, у нас в семье все крепкие. Мама...
Он осёкся. Антонина Павловна не стала помогать. Оба замолчали. За стеной кто-то катил каталку, и колёса подпрыгивали на стыках плитки.
— Мама была крепкая, — договорил он тише.
— Была. Но не помогло.
Степан отвернулся к окну. Во дворе та же собака бегала по тому же кругу, и хозяин шёл за ней, сунув руки в карманы.
— Стёпа, мне тут врач сказала, что одной нельзя. Первые недели точно кто-то нужен. Может, вы с Машей по очереди...
— Бабуль, — он не притворялся, и это было хуже всего. — Я бы с радостью, но у меня реально завал. Проект горит, я и на работу через день не успеваю. А Маша — ты же знаешь, у неё аренда, ей из центра до тебя полтора часа в один конец.
— Я не прошу жить у меня. По очереди зайти — продукты, мусор...
— Слушай, а может, сиделку? Я узнаю, сколько стоит. Скинемся с Машкой.
Сиделку. Чужую тётку за деньги — вместо внуков. Антонина Павловна сняла очки, протёрла стекло краем больничной рубашки. Надела обратно. Цепочка звякнула о гипс.
— Не надо сиделку.
— Ну тогда... бабуль, может, пансионат? Сейчас хорошие есть, не то что раньше. С процедурами, с кормёжкой. Тебе бы понравилось.
Пансионат. Дом престарелых, только слово другое. Красивая обёртка для одного и того же — сдать бабку.
— Стёп, я в своей квартире проживу. Я всю жизнь одна справлялась.
— Ну вот видишь, ты крепкая. Я же говорю. — Он поднялся, застегнул куртку. — Бабуль, мне пора, у меня встреча в четыре. Но я позвоню, ладно? И Машке скажу, чтоб приехала.
— Конечно, езжай.
Двадцать минут. Она засекла — по часам на стене палаты. Двадцать минут — вместе со снятием куртки, надеванием куртки и объятием при выходе.
Степан ушёл, и палата стала такой, какой была до него, — белой, тихой, пахнущей хлоркой. На тумбочке стоял стакан. Тёплая вода, пластик. Антонина Павловна потянулась к нему — и не дотянулась. Гипс мешал, и она не могла развернуть руку так, чтобы пальцы обхватили его. Попробовала левой — левая дотянулась, но он стоял справа, и она сдвинула его ближе, и вода расплескалась на тумбочку, и она пила, наклонившись, по-звериному, прижав губы к краю, как тогда, на полу, когда три часа ползла к трубе.
На месте. Но подать некому.
Вечером пришла Лидия Ивановна. Как вчера. Как будто так и было заведено — каждый вечер, без звонка, без приглашения.
— Внук приезжал?
— Приезжал.
— Долго сидел?
Антонина Павловна промолчала. Лидия Ивановна не стала спрашивать больше. Достала из пакета термос.
— Бульон. Куриный. Не больничный.
— Вы каждый день будете таскаться?
— Я не таскаюсь. Я гуляю. До больницы — двадцать минут, это моя норма ходьбы по рекомендации кардиолога. Так что вы мне помогаете, а не я вам.
Антонина Павловна отвернулась. За стеной опять катили каталку.
— Я вас десять лет терпеть не могла, — сказала она, не повернувшись.
— Знаю.
— Телевизор. Каждый вечер до полуночи. Я засыпала под ваше ток-шоу.
— Я одна, — сказала Лидия Ивановна, и голос у неё не изменился, остался таким же громким, каким был всегда. — Одной без телевизора — знаете, как тихо? Вы хотя бы на пятом. На третьем — подъезд слышно. Каждая дверь, каждый шаг. А телевизор — он разговаривает. Не со мной, но в моей квартире. Этого хватает.
Антонина Павловна повернулась к ней. Лидия Ивановна сидела прямо, большая, с крашеными рыжими волосами, в зимнем пальто, потому что в палате было прохладно, и пар от бульона поднимался из термоса и растворялся в больничном воздухе.
— У вас дети есть? — спросила Антонина Павловна.
— Сын. В Новосибирске. Звонит по праздникам. Иногда забывает.
Вот тебе и шумная дура.
***
Маша так и не приехала. Прислала ещё одно сообщение через три дня: «Баб, прости, завал на работе! На выходных точно! 🙏». Выходные прошли. Маша не приехала.
Антонина Павловна набрала её номер. Длинные гудки. Пять. Шесть. Семь. Сброс.
Набрала ещё раз. «Абонент не отвечает».
Лидия Ивановна приходила каждый вечер. Бульон, яблоки, разговоры ни о чём — про погоду, про цены на гречку, про то, что лифт в доме обещали поставить ещё при Брежневе. Антонина Павловна слушала и не перебивала, хотя раньше от голоса Лидии Ивановны у неё сводило скулы.
На пятый день в больнице позвонил Степан.
— Бабуль, как ты?
— Нормально. Когда выписывают, не знаю ещё.
— Слушай, я тут подумал насчёт пансионата. Есть один, на Ленинградском шоссе, хороший, с отзывами. Двухместная палата, питание, медсестра круглосуточно. Хочешь, скину ссылку?
Ссылку. На телефон. На бабушкин кнопочный телефон без интернета, который она купила в две тысячи восемнадцатом и с тех пор ни разу не меняла, потому что «мне звонить и хватит».
— Стёпа, мне не нужен пансионат. Мне нужно, чтобы кто-нибудь зашёл раз в день. Мусор вынести, хлеба купить. Больше ничего. Я прошу... — она запнулась, потому что это слово давалось ей, как запястье на полу — с болью. — Я прошу тебя. Или Машу. Раз в день. Ненадолго.
— Бабуль, я бы с радостью, ты же знаешь...
— Ты на следующей неделе обещал. В прошлый раз.
— Бабуль, у меня командировка, я в Казани до пятницы. Честное слово — как вернусь, сразу к тебе.
Гудки. Не гудки — он не положил трубку, просто замолчал, и Антонина Павловна слышала фоновый шум: чей-то голос, музыку, смех. Бар. Или ресторан. Или что-то такое, куда ходят в двадцать шесть, когда бабушка — в больнице, а вечер — свободный.
— Бабуль? Ты тут ещё?
— Тут. Ладно, Стёпа. Не торопись.
Она положила телефон на тумбочку. Рядом со стаканом. Вода была прозрачная, холодная — медсестра сменила утром, не спросив.
Лидия Ивановна пришла через час. Антонина Павловна лежала на спине и смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещиной по диагонали, похожей на реку на карте.
— Внуки не приедут, — сказала Антонина Павловна, не поворачивая головы.
Лидия Ивановна села и не ответила.
— Я им звоню раз в неделю всё это время, с тех пор как Светы не стало. Как по расписанию. Они — раз в месяц, если вспомнят. Степан был тут двадцать минут. Маша прислала смайлик. Жёлтое сердечко.
— Я знаю.
— Откуда вы знаете?
— Я десять лет слышу, как вы им звоните. Через стенку. Каждое воскресенье — «Машенька, как дела», «Стёпочка, я котлеты сделала». И каждое воскресенье — тишина потом. Никто не перезванивает.
Антонина Павловна закрыла глаза.
— Я тридцать лет проработала инженером. Чертежи проверяла по три раза, каждую линию. Ни одного возврата за всю карьеру. А внуков — не проверила. Не заметила, когда они... перестали.
— Вы не виноваты, что они выросли такими.
— Света бы не допустила. Света их к себе на кухню каждые выходные собирала. Пироги пекла, руками месила, хотя тесто в магазине дешевле. Она говорила — руками надо, потому что тесто руки чувствует.
Антонина Павловна открыла глаза. Потолок не изменился — та же трещина, та же река.
— Лидия Ивановна, дайте мне ваш номер. Пожалуйста.
Лидия Ивановна достала из кармана телефон — тоже кнопочный, только красный, в чехле с облезлым зайцем.
— Я думала, вы никогда не попросите.
***
Антонину Павловну выписали через девять дней. Лидия Ивановна встретила у выхода — в том же зимнем пальто, с тем же пакетом. В пакете были тапочки.
— Ваши. Из квартиры взяла, когда заходила проверить отопление. Не обижайтесь, я ключ у консьержки попросила.
— У нас нет консьержки.
— У вас — нет. А Зинаида с первого этажа — считай, что есть. Она всё про всех знает. И ключ от вашей запасной связки у неё с восемьдесят седьмого года.
Антонина Павловна надела их в такси. Лидия Ивановна вызвала, оплатила, и Антонина Павловна не стала спорить, потому что не было сил, и потому что пахло домом, и это было важнее гордости.
Дома — всё на месте. Чисто. Посуда вымыта. На кухне — пакет: гречка и хлеб, масло в бутылке и пачка чая, обёрнутая в газету. И записка: «Антонина Павловна, не ругайтесь. Лидия И.»
На тумбочке у кровати стоял стакан. Чистый, пустой. Лидия Ивановна помыла и поставила, но воду не налила — откуда ей знать про ритуал.
Антонина Павловна налила воду сама. Левой рукой, осторожно. Поставила. Проверила — не на краю. Отодвинула к стене.
Потом набрала Степана. Не потому что хотела что-то попросить. Потому что хотела услышать правду.
— Бабуль, привет! Ты дома уже? Супер! Я тебе в выходные позвоню, ладно?
— Стёпа, я хочу тебе сказать одну вещь. Я три часа лежала на полу в ванной. Три часа. Я стучала по батарее, потому что телефон был в комнате. Знаешь, кто пришёл?
— Ну... скорая?
— Соседка. Лидия Ивановна с третьего этажа. Которую я десять лет называла шумной дурой. Она пришла через десять минут. А ты — через два дня. И сидел двадцать минут.
— Бабуль, ну я же объяснял...
— Я не ругаю тебя, Стёпа. Я говорю — факт. Если я упаду ещё раз, позвоню не тебе. Позвоню Лидии Ивановне. Потому что она придёт.
Долгая пауза, на несколько секунд, и Антонина Павловна ждала, но слова так и не пришли.
— Бабуль, это несправедливо. Мы же не специально...
— Знаю, Стёпа. Вы не специально. Я тоже не специально падаю.
Она положила трубку. Не бросила — положила. На комод, рядом с фото Светы. Света смотрела со снимка, и ветер трепал ей волосы, и дети стояли рядом, и всем было хорошо, и никто ещё не знал.
На пятом этаже было тихо. Совсем тихо. Только холодильник гудел, и часы тикали, и вода в стакане не двигалась.
***
Степан позвонил Маше в тот же вечер. Она взяла трубку сразу — брату всегда брала сразу, не то что бабушке.
— Маш, бабка мне сейчас такое сказала. Что я приехал через два дня и сидел двадцать минут. И что соседка ей ближе, чем мы.
— Ну и что? Она всегда так — преувеличивает. Я же написала ей, поддержала. Она крепкая, Стёп, ей семьдесят шесть, и она в квартире одна живёт, по лестнице ходит. Какой перелом — запястье, не шейка бедра. Через месяц гипс снимут, и будет как раньше.
— Ну да. Я тоже так подумал.
— А соседка эта — ну, приходит и приходит. Ей заняться нечем, на пенсии сидит, вот и ходит. Бабке компанию, себе — развлечение. Это же не забота, это от скуки.
Степан сидел в кафе на Пятницкой. Перед ним стоял латте с овсяным молоком, и на экране телефона было открыто сообщение от бабушки — то, которое она прислала из больницы, три слова: «Стёпа, приезжай, пожалуйста». Он прочитал его тогда, в тот же вечер. Ответил утром.
— Маш, но она правда одна. Может, надо что-то...
— Стёп, мы это уже обсуждали. Пансионат она не хочет. К себе мы не можем — у тебя студия, у меня однушка с Вадимом. Сиделку — она откажется. Что нам делать?
— Ну... ездить?
— Ездить? К ней на пятый этаж без лифта? Стёп, я после работы еле до дома доезжаю. А туда — час пятнадцать на метро и автобусе. И обратно столько же. Каждый день — нереально.
— Ну раз в неделю.
— Раз в неделю я и так звоню.
— Ты не звонишь. Она тебе звонит, а ты не берёшь.
Маша засопела в трубку.
— Стёп, не начинай. Я работаю, я устаю. Бабушка — взрослый человек, она сама выбрала жить одна. Мы предлагали пансионат — она отказалась. Мы предлагали сиделку — она отказалась. Что ещё?
— Она просила приехать. Не пансионат, не сиделку. Приехать. Нас.
— Ну вот ты приехал. Двадцать минут, говоришь? Ну, я бы посидела дольше, но суть та же — приехали, проведали, убедились, что жива. Что ещё нужно?
Степан потёр экран телефона рукавом куртки. Бабушкино сообщение исчезло под пальцем — он свернул переписку.
— Наверное, ты права. Она крепкая. Справится.
— Вот именно. Слушай, я в апреле в Турцию лечу, нашла горящий тур. Хочешь, скину? Для двоих, можешь с Настей поехать.
— Скинь.
Маша скинула ссылку. Степан открыл — отель, бассейн, «всё включено», семь ночей, двенадцатое апреля. Двенадцатое апреля — бабушкин день рождения. Ей исполнится семьдесят семь.
Он не вспомнил — закрыл ссылку и открыл ленту. Листал.
В квартире на пятом этаже без лифта Антонина Павловна лежала в темноте. Стакан стоял на тумбочке — полный, прозрачный, ничей. Она повернулась на бок, и гипс упёрся в подушку, и в темноте было видно только его — потому что фонарь с улицы ловил воду, и она блестела, единственное, что двигалось в комнате.
Телефон лежал на комоде. Три шага. Но номер Лидии Ивановны она выучила наизусть — так, как когда-то знала номер Коли, номер Светы, номер завода. Те номера стёрлись. Этот — останется.
За два этажа вниз Лидия Ивановна сидела перед телевизором. Ток-шоу закончилось. Она не переключала — смотрела рекламу, потому что реклама тоже разговаривала, и в квартире было не так тихо.
На тумбочке у неё тоже стоял стакан рядом с таблетками, пульт под рукой. И телефон — рядом, не на комоде, не в трёх шагах. Рядом.
На случай, если позвонят. На случай — если постучат.
Если Вам знакомо чувство, что «свои» далеко, а рядом — те, кого не ждали, — подпишитесь 🤍
Сейчас читают: