Анна Сергеевна разгладила глянцевую страницу буклета ладонью. На картинке белели меловые скалы, уходящие в свинцовое море, и этот пейзаж вызывал странное трепетание в груди. Она поправила очки и посмотрела на собравшихся за столом детей, чувствуя непривычную робость. Обычно в этом доме она была командиром кухни и главным казначеем, но сегодня чувствовала себя школьницей.
— Володя, Ирочка, послушайте меня внимательно, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я приняла решение.
Владимир, крупный мужчина с тяжелым взглядом, оторвался от тарелки с рагу. Он занимался сложным и редким делом — проектированием гигантских аквариумных систем для торговых центров. Работа нервная, требующая вложений, поэтому он всегда был слегка взвинчен.
— Что такое, мам? Опять трубы потекли в квартире? — буркнул он, не глядя на мать.
— Нет, с трубами всё в порядке. Я решила поехать в путешествие. В Англию, на полтора месяца.
Ирина, изящная и вечно уставшая, замерла с чашкой у рта. Её тонкие пальцы, привыкшие к перу и туши — она была мастером художественной каллиграфии, — дрогнули. Чай плеснул на блюдце.
— В Англию? — переспросила она, словно речь шла о полёте на Марс. — Мам, ты шутишь? Тебе семьдесят лет. Какая Англия?
— Я давно мечтала увидеть Севен-Систерс. Скалы. И деньги я накопила.
Анна Сергеевна улыбнулась, надеясь увидеть в глазах детей искру понимания. Она ведь никогда ничего для себя не просила, жила их интересами, их проблемами. Ей казалось, что сейчас они рассмеются, обнимут её и скажут: «Конечно, поезжай, ты это заслужила!».
— Накопила? — голос Владимира стал вкрадчивым, низким. — Это те деньги, что квартиранты платят?
— Да. Я откладывала понемногу три года.
— Мам, ты в своём уме? — сын отложил вилку, и металл звякнул о фарфор. — У меня поставка стекла горит, мне нужно перекрыть кассовый разрыв, а ты собралась смотреть на камни?
Мягкая улыбка сползла с лица матери, уступая место растерянности. Она перевела взгляд на дочь, ища поддержки, но наткнулась на холодную стену осуждения.
— Володя прав, — сухо произнесла Ирина, вытирая салфеткой пролитый чай. — Это просто безответственно. Маша в декрете, правнук ночами не спит. Я думала, ты возьмёшь его на пару недель, чтобы Маша могла хоть выспаться, а я закончила заказ на свадебные приглашения.
В углу кухни, за маленьким столиком, сидела внучка Маша. Она кормила годовалого сына и даже не повернула головы. Молодая женщина молча продолжала отправлять ложку каши в рот ребёнку, всем своим видом показывая, что проблемы «стариков» её касаются лишь тогда, когда от них есть польза.
— Но я ведь помогала вам сорок лет, — тихо, но с нарастающим раздражением произнесла Анна Сергеевна. — Я вырастила вас. Вырастила внуков. Неужели я не заслужила месяц свободы?
— Свободы от чего? От семьи? — Владимир резко встал, его стул. — Это эгоизм чистой воды. Ты живешь на полном обеспечении тут, а деньги с твоей квартиры должны идти в общий котел.
— Я сама покупаю продукты! — возразила мать, чувствуя, как внутри закипает обида.
— Мама, не начинай, — поморщилась Ирина. — Мы рассчитывали на эти деньги. Мы семья. А ты ведешь себя как капризный подросток. «Хочу на скалы». Смешно! У тебя колени болят, куда ты попрешься?
Анна Сергеевна смотрела на них и не узнавала. Где те милые дети, которым она читала сказки? Перед ней сидели чужие, расчётливые взрослые, для которых она была лишь функцией. Удобной, бесплатной функцией с квартирой.
— Значит, моя мечта для вас смешна? — спросил она, глядя прямо в глаза сыну.
— Она не смешна, она неуместна, — отрезал Владимир. — Деньги дай мне. Я верну с процентами через полгода. А ты сиди дома, помогай Ире с правнуком.
— Я не дам тебе деньги, Володя.
— Ну конечно, лучше спустить их на ветер! — выкрикнула Ирина. — Маша, скажи хоть ты бабушке!
Внучка, наконец, обернулась. Её взгляд был пустым и скучающим.
— Бабуль, ну правда. Какой Лондон? Купи лучше нам коляску нормальную, прогулочную. А то у нашей колеса скрипят.
*
Вечер опустился на квартиру тяжелым, душным покрывалом. Анна Сергеевна ушла в свою комнату, но обида не давала ей покоя. Она чувствовала себя виноватой. Может, они правы? Может, в семьдесят лет действительно глупо тратить большие суммы на билеты и гостиницы, когда семье нужны деньги?
Она лежала на кровати, глядя в потолок. Старая люстра, которую она вешала ещё с покойным мужем, тускло поблескивала. В голове крутились фразы детей: «эгоизм», «безответственно», «колеса скрипят».
Жажда пересохшим горлом погнала её на кухню. Анна Сергеевна ступала тихо, по-стариковски мягко, стараясь не скрипнуть половицей. Свет в коридоре был выключен, но из кухни, через приоткрытую дверь, падала полоска света и долетали голоса.
Она не хотела подслушивать. Просто остановилась, чтобы перевести дух, и слова сами вонзились в уши.
— ...да сколько ей там осталось, господи, — голос Владимира звучал раздраженно и цинично. — Сердце шалит, давление. Год-два, и квартира освободится.
— Не факт, — возразила Ирина, и звук льющейся воды заглушил часть фразы. — Такие, как она, живучие. Будет скрипеть до ста лет и мотать нам нервы. А квартиру сдавать и деньги под подушку прятать.
— Надо её признать недееспособной, если начнет чудить, — хмыкнул Владимир. — А то подпишет дарственную какому-нибудь фонду защиты котиков.
— Ой, не каркай. Главное сейчас — не дать ей уехать. Если она потратит заначку, нам ремонт не на что будет доделывать. Пусть сидит с правнуком, хоть польза будет. А то возомнила себя туристкой. Старая перечница.
— Да уж. Ладно, завтра надавлю на неё ещё раз. Скажу, что у меня долги страшные, она всегда ведётся на жалость.
Анна Сергеевна стояла в темноте коридора, прижавшись спиной к прохладным обоям. Дыхание перехватило. Это были не просто злые слова в пылу ссоры. Это был план. Холодный, расчетливый план по утилизации её жизни.
Она не испытывала желания плакать. Наоборот, странная ясность прояснила сознание. Всё, что она считала любовью, было лишь ожиданием наследства. Её жертвенность была для них просто удобством, а сама она — досадной помехой на пути к владению квадратными метрами.
Она бесшумно развернулась и пошла обратно в комнату.
*
Утро началось как обычно: звон посуды, запах кофе, недовольное бурчание Владимира. Анна Сергеевна вышла к завтраку одетая не в привычный халат, а в строгий костюм. Её волосы были аккуратно уложены.
Она вошла на кухню, где всё семейство уже доедало бутерброды. Владимир поднял голову, готовясь снова начать песню про свои «страшные долги», но мать опередила его.
— Я слышала вас вчера, — звонко произнесла она.
В комнате не повисла тишина — наоборот, Владимир поперхнулся кофе и громко закашлялся. Ирина уронила ложку.
— Что ты слышала, мам? — дочь попыталась изобразить невинность, но глаза её забегали.
— Всё. И про «старую перечницу», и про недееспособность, и про то, как вы ждете моей смерти.
Анна Сергеевна подошла к столу. Она не дрожала. Она чувствовала себя огромной, сильной, способной снести этот стол одной левой.
— Мать, ты чего выдумываешь... — начал было Владимир, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— МОЛЧАТЬ! — рявкнула Анна Сергеевна так, что внук в другой комнате проснулся и захныкал. — Я молчала сорок лет! Теперь вы послушаете!
Она схватила со стола тяжелую сахарницу и с грохотом поставила её перед сыном.
— Ты, здоровый мужик, ждешь, пока мать умрет, чтобы купить фильтры для аквариумов? Ты ничтожество, Володя. Жадное ничтожество.
— Ты как с отцом разговариваешь при ребенке? — влезла Маша, появившаяся в дверях.
— А ты, деточка, закрой рот! — Анна Сергеевна резко развернулась к внучке. — Ты думаешь, я обязана тебе нянькой быть? Я своих детей вырастила! Твой ребенок — твоя забота!
Ирина вскочила.
— Мама, у тебя истерика! Тебе надо к врачу!
— Мне надо в Лондон! — Анна Сергеевна шагнула к дочери и схватила её за плечо, жестко, по-мужски. — И я туда поеду. А вы...
Она оттолкнула дочь и подошла к окну.
— Квартиру, которую я сдаю, я продаю. Уже договорилась с риелтором.
— Что?! — взревел Владимир, вскакивая. — Ты не имеешь права! Это наше наследство!
— Это моё имущество! — Анна Сергеевна развернулась и ткнула пальцем в грудь сына. — Я заработала её сама. И я потрачу эти деньги на себя. На путешествия, на санатории, на хорошую одежду. А вы, здоровые лбы, идите работать!
Владимир сжал кулаки и шагнул к матери.
— Ты не посмеешь, старая дура...
Анна Сергеевна не отступила. Она влепила взрослому сыну звонкую, тяжелую пощечину. Звук удара был сухим и коротким.
— Посмею. Ещё как посмею. А если ты хоть пальцем меня тронешь, я вызову полицию и напишу заявление. И поверь мне, Володя, рука у меня не дрогнет.
Она обвела взглядом свою «семью». В их глазах был страх. Страх потерять кормушку.
— Собирайте вещи, — ледяным тоном добавила она. — Эту квартиру я тоже буду разменивать. Я хочу жить одна. У вас месяц на поиск жилья.
Четыре недели спустя такси неслось по шоссе к аэропорту Домодедово. Анна Сергеевна смотрела на мелькающие за окном березы. В сумочке лежали паспорт с визой и билет в один конец до Лондона.
Она сдержала слово. Риелторы сработали быстро. Новость о размене трехкомнатной квартиры, где они все жили, ударила по детям сильнее, чем она ожидала. Скандалов было много, но Анна Сергеевна на них больше не реагировала. Она просто выключала слуховой аппарат, который, как оказалось, был ей не так уж и нужен, и занималась своими делами.
Владимиру пришлось взять кредит на аренду квартиры — тот самый, настоящий кредит, а не беспроцентный займ у мамы. Ирина была вынуждена выйти на работу, оставив ребенка в яслях, что вызвало бурю негодования у Маши, которой пришлось самой заниматься хозяйством.
Анна Сергеевна достала телефон. На экране высветилось сообщение от риелтора: «Сделка по продаже второй квартиры закрыта. Деньги на вашем счету».
Вслед за этим пришло сообщение от Владимира: «Мама, нам не хватает на залог за квартиру. Переведи хотя бы пятьдесят тысяч. Совести у тебя нет!».
Анна Сергеевна усмехнулась. Она набрала короткий ответ: «У меня есть совесть. А у вас теперь есть стимул». После этого она нажала кнопку «Заблокировать». Затем проделала то же самое с номерами Ирины и Маши.
В аэропорту было шумно и людно. Анна Сергеевна прошла регистрацию, сдала чемодан и направилась к паспортному контролю. Впереди была неизвестность, меловые скалы и холодный ветер Ла-Манша.
Когда самолёт оторвался от земли, она посмотрела в иллюминатор. Россия оставалась внизу, покрытая облаками.
Но самый главный сюрприз ждал её детей не в блокировке номеров. Перед отъездом Анна Сергеевна переписала завещание. Всё, что останется от её средств после путешествий, переходило фонду поддержки молодых художников-каллиграфов и школе юных биологов. Это была её последняя педагогическая мера. Если они не научились любить мать при жизни, пусть учатся любить труд после её смерти.
Она заказала бокал шампанского у стюардессы.
— За новую жизнь, — прошептала Анна Сергеевна, и пузырьки газа весело заиграли в бокале.
Она выбрала себя, и это было лучшее решение за последние семьдесят лет.
Автор: Ева Росс ©