Идет себе, значит, Лаврентий Павлович по саду в Раю, воздух свежий, птички поют, цветочки благоухают. Идет, притирает пенсне мягкой салфеточкой, думает о высоком. Вдруг видит – на пеньке сидит какой-то мужик, кряжистый такой, с красным лицом, и видом будто мир ему не мил.
Приблизился Берия, смотрит, а это Борис Ельцин сидит. Печальный, голову руками обхватил, и понятно – похмелье лютое.
«Борис Николаевич, - начал Лаврентий Павлович, степенно протирая пенсне, - как же так? Еще утро, а вы уже… Загуляли снова? Неужто с вечера не вытрезвели?»
Ельцин поднял голову, глаза мутные, аж испугался бедолаги. «Ох, Лаврентий Павлович, - простонал он, - тяжко мне. Никита Сергеевич Хрущев вчера научил меня гнать мудренную бормотуху. С кукурузы, представляете! Сок жизни, так сказать. Пока последний глоток не выпьешь, не оторваться. Вот и результатом…»
Берия нахмурился, салфеткой пенсне уже не протирал, а резко произнес: «Вот так, Борис Николаевич, вы и Россию чуть было не пропили. Хорошо, что ваш преемник, человек достойный, страну с колен поднял. А вот вы ее, как раз, на колени и поставили».
Ельцин вздохнул так, что, казалось, весь райский сад закачался. «Да что вы, Лаврентий Павлович! Я же не со зла. На Запад грешите! Он виноват!»
«Запад? – переспросил Берия, скрестив руки на груди. – Запад вам пить приказывал? Или олигархам давал разрешение добро народное за бесценок раздавать? Предприятия закрывать, армию сокращать? Какую память о себе оставили, Борис Николаевич?»
Глаза Ельцина забегали, он молчал, словно пойманный кот. Стыдно, наверное, стало.
«Я, к сожалению, не судья вам, - продолжил Берия, глядя на печального экс-президента. – Вижу, с Никитой Сергеевичем вы нашли общий язык. Два сапога пара. Один - с кукурузой, а второй - с бормотухой. И, кстати, что вы в Раю делаете? Как и в прошлый раз в бочке золоторя проехали через врата?». И, сказав это, Берия презрительно сплюнул на траву.
Поняв, что Борис Ельцин не в состоянии вести осмысленный диалог, Лаврентий Павлович покачал головой и пошел дальше, наслаждаясь райскими птицами и благоуханием цветов. А Борис Николаевич остался сидеть на пеньке, все еще поминая добрым словом хрущевскую "бормотуху".
