Весна 1988 года. Зал Алтайского краевого суда.
В те годы в стенах Алтайского краевого суда рассматривались дела особой государственной важности.
Председательствовал судья Попов Владимир Иванович — опытный и профессиональный юрист. Секретарём сидела молодая студентка юрфака, ещё только набирающаяся опыта. Государственное обвинение представлял прокурор, назначенный сверху. Защиту вёл адвокат, выделенный судом. В составе суда также присутствовали трое народных заседателей.
Общественным защитником выступал я — Кулясов Владимир Иванович, второй пилот вертолёта Ми-8, направленный от трудового коллектива.
На скамье подсудимых сидели двое:
командир Ми-2 Жмак Вячеслав Иванович
и бортмеханик Пашнин Олег Данилович, чья роль заключалась в контроле за работой двигателей, а ручки управления вертолетом у него не было.
В зале — родственники, друзья, коллеги. Все понимали: дело серьёзное. Статья 85. Нарушение правил безопасности движения и эксплуатации транспорта, предусматривала до пятнадцати лет с конфискацией имущества.
Всё началось с санитарного рейса. Ми-2 вылетел из Барнаула в Петропавловку, чтобы забрать тяжёлого больного. Погода была на грани допустимого, а ближе к пункту назначения стала ещё хуже — ниже метеоминимума командира. Холмистая местность, почти нулевая видимость. В какой-то момент вертолёт вошёл в снежный заряд, потерял пространственную ориентацию и ударился о землю. Машина восстановлению не подлежит. Экипаж чудом выжил, но с травмами и ушибами.
Пилоты, которые сами не раз летали по санзаданию, поиску и спасению, были в шоке от возможной суровости приговора. Именно они уговорили меня выступить общественным защитником. Почему меня? Им было виднее. Отказать им, а тем более Вячеславу, хорошему моему товарищу, с надеждой смотрящему мне в глаза, я не мог. Хотя понимал, что дело гиблое: я ведь в здании суда даже никогда не был. Правда, с удовольствием зачитывался речами самого известного дореволюционного адвоката Плевако. Знаменитая история старушки, укравшей жестяной чайник, вызывала почтение перед талантом гения слова и юриспруденции. Но одно дело — восхищаться с трибуны, а совсем другое — самому выйти перед судьями с единственным аргументом: «Я пилот, дайте мне сказать». Обстоятельства, однако, диктовали своё.
Судья на предварительной встрече сказал прямо:
— Найдёте серьёзную оправдательную базу — будет шанс.
Ответственность легла на меня тяжёлым грузом. Собирать факты и доказательства предстояло мне, юридически их оформлять — адвокату. Адвокат, кстати, был братом одного из наших пилотов, но и он знал о специфике нашей работы лишь понаслышке. Остальные участники процесса, включая судью, представляли ее вряд ли лучше.
Действия экипажа от решение на вылет и полёт до критического участка прошли без нарушений. Проблема возникла в последние секунды — вход в снежный заряд и мгновенная потеря пространственного положения. Классическая ловушка для пилотов, недостаточно летавших «по приборам» и привычке искать глазами землю.
Нам нужно было объяснить суду, что происходило в те роковые пятнадцать секунд — от потери земли до удара, который лётчики между собой называют коротко и жёстко: «полный рот земли».
Согласно материалам дела, от момента начала снижения до столкновения прошло не больше пятнадцати секунд. Время было определено приблизительно, но мы решили не спорить с комиссией по расследованию: там сидели профессионалы, и тащить их в суд не хотелось.
Главный вопрос звучал так: успел ли Жмак хоть что-то сделать за эти секунды или преступно бездействовал? Была ли у него реальная возможность спасти машину и экипаж?
Время до суда таяло, а ясности не прибавлялось. Мы с адвокатом в очередной раз разбирали секунду за секундой, когда я вдруг спросил, ни к кому не обращаясь:
— А есть ли нормативы или исследования, сколько вообще нужно времени, чтобы бросить взгляд на авиагоризонт, высотомер или вариометр: оценить, осознать, принять решение и начать действовать?
В лётном училище этому не учили. Таких данных в программе просто не было. Существуют ли они вообще?
Ответ я отыскал в старой книге, которую откопал в Бердском аэроклубе ДОСААФ. Сейчас-то я понимаю, что получилось скорее случайно, у меня не было ни адвокатского опыта, ни знаний. Зато была эта старая, покрытая пылью книга, и непоколебимая вера в то, что написанное в ней – абсолютная истина, по крайней мере, так должен был воспринимать ее суд.
Мы скрупулёзно сложили доли секунд — и пришли к чёткому выводу, подкреплённому ссылкой на печатный источник: у Жмака физически не было ни единой секунды на исправление ситуации.
Книга давала и другие ценные вещи: про периферическое зрение - «схватывание» всей приборной доски одним взглядом, без фокусировки на каждом приборе. Но я оставил эти знания при себе. Я был здесь не преподавателем, а защитником. Зачем размывать уверенность адвоката лишними тонкостями эргономики? Вряд ли кто-то в суде полез бы в эти дебри.
И вот настал день суда.
Когда прокурор, к всеобщему изумлению, объявил об отказе обвинений, ссылаясь на вновь открывшиеся обстоятельства – и это произошло сразу после того, как адвокат закончил свою речь – мы с ним переглянулись, с трудом удерживая победные улыбки. Я скромно решил, что это, безусловно, результат моей титанической работы с книгой. Ну и немного — адвоката.
Судья выслушал всех и взял слово:
— Вячеслав Иванович, вам предъявлено обвинение… — он перечислил статьи. — В рамках дела описано ваше имущество на сумму двенадцать тысяч пятьсот сорок два рубля тридцать восемь копеек. Скажите, располагаете ли вы какими-либо средствами, не отражёнными в описи?
Жмак тяжело поднялся, опираясь на трость. Нога после аварии всё ещё напоминала о себе.
— Уважаемый суд, уважаемые народные заседатели, уважаемые присутствующие! — начал он твёрдо. — Всё, что можно… — здесь вместо слова «украсть» Жмак произнёс другое, всем известное, крепкое, но не для приличного общества слово, — …находится на земле. А я тридцать шесть лет — в воздухе!
Судья попытался его остановить, но Жмак даже не повернул головы. Он был абсолютно уверен в своей правоте. Закончил речь и спокойно сел.
Суд удалился на совещание.
Приговор: три года условно.
Это дело отозвалось далеко за пределами зала суда. Оно затронуло не только Жмака, но и всех, кто не стоял на земле, когда делили страну. Именно они, первыми распознав зловещие признаки большого обмана, начали отчаянную борьбу за свое существование.
В 1989 году была создана Ассоциация лётного состава гражданской авиации СССР, которая уже в 1991-м стала полноценным профсоюзом. Я был делегатом её учредительного съезда.
25 декабря 1991 года образовался Российский профессиональный союз моряков.
27 ноября 1991 года — Независимый профсоюз горняков.
И надо же — выходит, что и в моей скромной роли общественного защитника была попытка повлиять на историю страны. Хочется думать, положительная, впрочем, время покажет.
В то время мы думали так. Перестройка. Человеческий фактор. Профсоюзы и суды. Все это дальше. Всем Удачи!