Утром он встал раньше обычного, сделал яичницу на двоих и поставил чайник. Тима появился на кухне через десять минут, волосы взъерошены, глаза еще сонные, но уже внимательные.
— Доброе утро, — сказал Павел.
— Доброе, — сказал Тима и сел.
Они позавтракали почти молча. Это был уже другой вид тишины, не напряженный, а просто утренний, бытовой. Такой, какой бывает, когда два человека едят за одним столом, и им не нужно заполнять воздух словами.
— После завтрака, — сказал Павел, — я сегодня работаю из дома. Ты можешь делать уроки здесь. Потом поедем за вещами.
Тима кивнул. Потом вдруг спросил:
— Вы кем работаете?
— Инженером. Проектирую вентиляционные системы для промышленных объектов.
— Это интересно?
Павел подумал.
— Иногда. Когда задача нестандартная, да.
Тима покивал серьезно, как будто принял это к сведению для каких-то своих внутренних целей.
— А вы один живете?
— Один.
— Давно?
— Давно. — Пауза.
— У вас нет детей? — спросил Тима.
Это был простой вопрос. Совершенно прямой, ничего в нем не было, просто одиннадцатилетнее любопытство. Но Павел несколько секунд не мог ничего сказать.
— Нет, — ответил он наконец. — Не было.
Это тоже было правдой. Просто не всей.
Раиса позвонила в три часа дня. Номер незнакомый, Павел снял трубку без особых мыслей. И сразу узнал голос.
— Это Раиса Игоревна, — сказала она. — Сестра Светланы, мне дали ваш номер.
— Слушаю, — сказал Павел.
— Тима у вас?
— Да.
— Я заберу его сегодня вечером.
Павел прошел из кухни в коридор, прикрыл дверь. Тима в комнате, делал уроки, не слышал.
— Нет, — сказал Павел.
Молчание. Потом голос Раисы стал холоднее, уже без попытки быть вежливой.
— Я его законный опекун на период болезни Светланы. У меня есть бумаги.
— Бумаги или нет, он две недели жил на улице, пока вы говорили сестре, что все в порядке.
Молчание было другим, тяжелым. Она это знала. Знала, что крыть нечем.
— Я не обязана вам объяснять.
— Верно, — согласился Павел. — Но объясните Светлане. Она уже знает. Я ей сказал вчера.
Пауза.
— Вы не имеете никакого юридического права держать у себя чужого ребенка.
— Тима не чужой.
Это вырвалось само, без плана, без расчета. Просто вырвалось и повисло в трубке. Раиса молчала несколько секунд. Когда она заговорила снова, в голосе было что-то новое, не злость, а осторожность. Та особая осторожность, с которой трогают то, что может взорваться.
— Что вы имеете в виду?
— То, что имею в виду. Света вам сказала?
— Нет.
— Я сам понял.
Долгое молчание.
— Слушайте, — сказала Раиса наконец, и тон у нее изменился, стал менее официальным, более усталым. — Я не враг. Я просто. У меня двое своих. Работа. Мужу не здоровится. Я взяла Тиму, потому что больше некому. Но это тяжело. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Так что вы от меня хотите?
— Ничего. Я хочу, чтобы Тима был в тепле, ел нормально и ходил в школу. Пока Света не выйдет из больницы.
Снова пауза. Более мягкая.
— Вы серьезно?
— Я серьезно.
— А потом?
Павел смотрел в стену коридора. На старые обои, которые он так и не переклеил в том углу. На крючок, где висел рюкзак Тимы, синий с оторванной нашивкой на кармане.
— Потом видно будет, — сказал он. — Но это уже не ваш вопрос, Раиса Игоревна.
Он отключил звонок раньше, чем она успела ответить. Не грубо, просто разговор был закончен. Вернулся на кухню. Поставил чайник. Достал из холодильника то, что оставалось с утра, и начал думать, что приготовить на ужин. Через минуту в дверях кухни появился Тима.
— Кто звонил? — спросил он.
— Тетя Рая.
— Она хочет меня забрать?
— Хотела.
— Но вы сказали нет?
— Сказал нет.
Тима стоял в дверях, жетон на шнурке чуть качнулся. Видимо, привык теребить его в пальцах, когда думал.
— Почему? — спросил он. Не громко, без вызова. — Просто почему?
Павел отложил нож, которым нарезал хлеб. Повернулся. Посмотрел на мальчика, на темные глаза, на знакомый прищур, на руку, сжимающую жетон.
— Потому что обещал, — сказал он. — Я обещал тебе, что не сдам. Тетя Рая — это другое, но суть та же.
Тима смотрел на него. Что-то в его лице менялось медленно, как меняется лед в начале оттепели, незаметно, по краям, пока не становится видно воду под ним.
— Ладно, — сказал он наконец и вернулся делать уроки.
Павел смотрел ему вслед, потому что «обещал» — это была правда. Но не вся. Он повернулся к плите и начал думать про ужин. Картошка есть, мясо есть, лук есть. Можно сделать нормально, по-человечески. Как делала мать, когда он был маленьким, с зажаркой, с лавровым листом, чтобы на весь дом. Он давно не готовил на двоих. Оказалось, это несложно.
На четвертый день Тима пошел в школу. Это была его идея, Павел не настаивал. Просто сказал накануне вечером, что если хочет, может пойти, он отвезет. Тима подумал, потом кивнул. Достал из рюкзака дневник, мятый, с загнутыми уголками страниц, и долго смотрел на пустые строчки за две недели.
— Что скажешь учителям? — спросил Павел.
— Правду. Мама в больнице. Я жил у родственника.
Павел ничего не сказал. Просто убрал со стола кружки. Утром он довез Тиму до школы. Мальчик вылез из машины, закинул рюкзак на плечо и пошел к входу, не оглядываясь, ровно с той прямой спиной, которая бывает у людей, привыкших заходить в трудные места без лишних жестов. Павел смотрел ему вслед дольше, чем планировал.
Светлана позвонила в половине одиннадцатого. Телефон ей вернули накануне, написала об этом коротким сообщением поздно вечером. Просто: «Телефон отдали. Спасибо, что дал номер». Павел тогда ответил: «Тима в порядке», и больше ничего. Этого было достаточно. Сейчас он снял трубку и услышал ее голос, чуть хриплый, еще слабый, но уже другой.
— Живой! Я хотела спросить, — сказала она. — Как он там? По-настоящему? Не в порядке, а как?
Павел отложил бумаги, откинулся на спинку стула.
— Делает уроки. Сам, без напоминаний. Сегодня в школу пошел. Ест нормально. Разговаривает мало, но это его обычное, как я понимаю.
— Его обычное, — повторила она. В голосе было что-то теплое и одновременно горькое. — Он всегда такой был. Молчит-молчит, а потом скажет что-нибудь и сразу в точку.
— Есть такое.
Помолчали.
— Рая мне звонила, — сказала Светлана. — Вчера вечером.
— Знаю. Она и мне звонила. Она злится.
— Я заметил.
Снова пауза. Потом Света сказала тихо, с усилием, как говорят то, что долго держали в себе и, наконец, решились:
— Паша. Я не прошу тебя ни о чем. Ты уже сделал больше, чем я могла ждать. Но я хочу понять, ты делаешь это потому что... — Она остановилась, подбирая слово. — Потому что жалеешь? Или потому что понял?
— Понял, — сказал он. — Сразу понял. В первый день.
Молчание было долгим. Он слышал ее дыхание в трубке, ровное, но участившееся.
— Он не знает, — сказала она.
— Знаю, что не знает. Ты просила подождать. Я жду. Мне нужно сказать ему самой. Когда выйду? Я не хочу, чтобы он узнал от чужого человека или случайно услышал.
— Света, — сказал Павел, — я не чужой человек.
— Но ты права, говорить должна ты. Я не буду.
Она выдохнула.
— Врач говорит еще три недели минимум. Потом долечивание дома. Мне нельзя будет нагружать спину несколько месяцев.
— Это не проблема.
— Паша, это большая проблема. Квартира у меня съемная, аренда просрочена уже за этот месяц. Я не могу работать. У меня нет накоплений.
Голос был ровный, без слезы, но в нем было что-то обнаженное.
— Я умею справляться, но сейчас я не знаю, как.
— Справишься не одна. — Он сказал это спокойно, без патетики. — С арендой разберемся. Сначала вставай на ноги.
Долгая пауза.
— Ты не обязан.
— Ты мне уже говорила это. Тринадцать лет назад, в другом смысле, но говорила.
Она тихо засмеялась чуть, самую малость. Звук был неожиданный, и какой-то очень живой, Павел не ожидал, что это его так ударит.
— Я перезвоню вечером, — сказала она, — когда Тима вернется. Я хочу с ним поговорить.
— Хорошо. Он в три заканчивает.
Раиса приехала в два. Павел открыл дверь и увидел ее на пороге с папкой в руках и с лицом человека, который готовился к этому разговору и настроился его выиграть.
— Можно войти? — спросила она. Официально, сухо.
— Входите.
Она вошла, огляделась коротко, оценивающе. Папку держала перед собой, как щит.
— Я не враг Тиме, — сказала она, не садясь. — Я хочу, чтобы вы это понимали.
— Я понимаю. Но у меня есть юридически оформленная временная опека.
Она открыла папку, положила на стол бумаги, подписанная Светланой до госпитализации.
— Здесь все.
Павел взял документ. Прочел. Все было оформлено правильно: нотариус, подпись, дата. Три недели назад, за несколько дней до того, как Свету увезла скорая.
— Вижу, — сказал он. Вернул бумаги.
— Тогда вы понимаете, что по закону мальчик должен быть у меня.
— По закону — да. По совести — нет.
Раиса поджала губы.
— Это не аргумент.
— Раиса Игоревна, — сказал Павел. — Я не собираюсь воевать с вами. Но давайте честно. Вы взяли Тиму, потому что больше некому, сами это сказали. Вам тяжело, у вас своих дел хватает. Тима это чувствовал, поэтому ушел. Он мог просто поговорить. Одиннадцатилетний мальчик, которому дали понять, что он обуза, не разговаривает, он уходит. Это не его вина.
Раиса молчала. Папка в ее руках чуть опустилась.
— Я не давала ему понять.
— Может, не специально.
Долгая пауза. За окном проехала машина, в трубах что-то тихо стукнуло, обычные звуки обычного дня.
— Кто вы ему? — спросила Раиса наконец. Тихо, без прежнего напора. По-настоящему. — Света вам сказала?
— Света мне ничего не говорила.
— Я сам понял.
Она смотрела на него долго, изучающе. В глазах у нее что-то менялось, не смягчение. Нет, что-то сложнее. Узнавание, что ли? Та самая минута, когда человек, который долго держал картину мира определенной, вдруг обнаруживает, что один из фрагментов всегда лежал не там.
— Света мне никогда не говорила, кто отец, — сказала она медленно.
— Знаю.
— Я думала... — Она остановилась. — Я думала, что он просто бросил ее. Что она покрывает его из гордости.
— Она уехала сама. Я не знал.
Раиса опустилась на стул. Папку положила на колени. Смотрела куда-то в стол.
— Она мне не говорила, — повторила она. Тише, почти про себя. — Столько лет и не сказала.
— Вы бы приняли?
Долгая пауза.
— Не знаю, — сказала Раиса честно. Это была первая честная вещь в разговоре. Павел почти оценил ее за это.
— Тима вернется в три, — сказал он. — Вы можете подождать. Или уйти сейчас и вернуться, когда Света выйдет из больницы, тогда все вместе и решим. Силой я вас не прогоню и забрать Тиму против его воли не смогу. Но я прошу вас подумать о нем, а не о бумагах.
Раиса смотрела на него еще несколько секунд. Потом встала. Убрала документы в папку.
— Я уйду сейчас, — сказала она. — Мне нужно подумать. — Пауза у двери. — Он действительно в порядке?
— Да. Ест, спит, делает уроки.
Что-то в ее лице чуть отпустило.
— Он любит пирожки с картошкой, — сказала она вдруг. — С маслом и укропом. Если надумаете готовить.
— Спасибо, — сказал Павел. — Учту.
Она ушла. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
Тима вернулся в три двадцать, чуть позже обычного. Павел заметил сразу, что-то было не так. Мальчик разулся молча. Рюкзак повесил на крючок, все правильно, все как обычно. Но на кухню не зашел, прошел в комнату и сел на диван. Павел дал ему пять минут. Потом постучал в открытую дверь.
— Что случилось?
Тима поднял голову.
— Ничего.
— Тима.
Мальчик помолчал.
— Сашка из класса спросил, где я жил эти две недели. Я сказал: у родственника. Он спросил: у какого. Я не знал, что ответить. — Пауза. — Вы мне кто?
Вот оно. Павел вошел в комнату, сел на край дивана, не рядом, чуть в стороне.
— Хороший вопрос, — сказал он.
— Я серьезно.
— Я тоже серьезно. — Он помолчал. — Я знал твою маму. Давно, еще до тебя. Мы были близкими людьми. Потом потеряли друг друга. Это правда.
— Это все?
Павел смотрел на мальчика, на знакомый прищур, на руку, привычно нашедшую жетон на шнурке.
— Нет, — сказал он. — Не все.
— Ну-ка.
— И что должна рассказать тебе мама?
— Сама.
— Когда сможет.
— Вы знаете, что?
— Знаю.
— И не скажете?
— Не сейчас.
Тима смотрел на него долго. Потом медленно кивнул, без обиды, без злости. Просто принял.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я скажу Сашке, что вы дальний родственник.
— Скажи, — согласился Павел.
Мальчик встал, потянулся за рюкзаком. Потом остановился.
— Паша, — сказал он. Первый раз. Без отчества, без «вы». Просто Паша. — Я рад, что тогда залез в вашу машину.
Павел не сразу смог ответить.
— Я тоже, — сказал он наконец.
Тима кивнул и пошел за учебниками. Буднично, спокойно, как будто не произнес только что чего-то, что переворачивает. Павел сидел на краю дивана еще минуту. Потом встал и пошел на кухню ставить воду для картошки. С маслом и укропом. Как просила Рая.
Света вышла из больницы через двадцать два дня, раньше срока. Под расписку, сама настояла. Павел приехал за ней утром один, без Тимы. Так договорились: сначала он, потом Тима. Потому что сначала был разговор, который нельзя было откладывать. Она вышла из корпуса, медленно, правую руку держала чуть на отлете от тела, осторожно, еще не доверяя позвоночнику. Куртку Раиса привезла еще на прошлой неделе, темно-синяя, знакомая. Волосы убраны. Лицо живое, но осунувшееся, с той особой прозрачностью, которая остается после долгой боли. Она увидела его у машины и остановилась на секунду. Потом пошла дальше.
— Привет, — сказала она.
— Привет. Как спина?
— Терпимо. Главное, не наклоняться резко и не поднимать ничего тяжелого три месяца.
— Понял.
Он помог ей сесть, не подхватывая, просто придержал дверь и подал руку там, где ступенька. Она взяла его руку без слова. Ладонь была холодная. Они ехали молча минут десять. Не то молчание, которое надо заполнять, то, которое само по себе уже разговор.
— Когда ты ему скажешь? — спросил Павел.
— Сегодня. — Она смотрела в окно. — Я всю ночь думала, как... Слова кончились еще в три часа, а потом просто лежала и понимала: нет правильных слов. Есть только правда, и надо ее сказать.
— Ты хочешь, чтобы я был рядом?
Долгая пауза.
— Да, — сказала она. — Хочу.
Тима ждал дома. Павел позвонил ему утром, сказал кратко: «Мама выписывается. Едем за ней». Мальчик в трубке ничего не ответил, только выдохнул, коротко и горячо, и Павел все понял без слов. Когда они вошли в квартиру, Тима стоял в коридоре. Он увидел маму, и что-то в нем сломалось. Не показно, не громко, просто то, что держало его прямым все это время, вдруг отпустило, и он шагнул к ней быстро, почти побежал и уткнулся лицом ей в плечо. Светлана обняла его осторожно, боясь потянуть спину, осторожно, чтобы не потянуть спину, и закрыла глаза. Павел вышел на кухню. Поставил чайник. Достал чашки. Смотрел в окно на двор, где ноябрь уже почти стал декабрем, и деревья стояли голые, черные, резкие, на фоне белесого неба. Из коридора не доносилось ни звука.
Минут через пять в кухню зашел Тима. Глаза красные, не скрывал. Сел на табурет, поставил локти на стол.
— Мама говорит, нужно поговорить, — сказал он. — Все вместе.
— Я знаю.
— Это про моего отца?
Павел повернулся.
— Откуда ты взял?
Тима пожал плечами.
— Я догадывался. Еще с первого дня. — Он смотрел на Павла прямо, без уклонения. — Я не дурак. Я знаю, что не дурак. Вы на меня похожи, — сказал Тима. — Мама показывала мне старые фотографии. У нее их мало, но одна есть: она молодая и рядом мужчина. Я думал, что просто похож. А потом увидел вас и понял.
В дверях кухни появилась Светлана. Оперлась о косяк, стоять долго ей было еще тяжело. Посмотрела на сына, потом на Павла, потом снова на сына.
— Тима, — сказала она, — садись рядом.
Она села напротив мальчика. Павел остался у окна, дал им пространство, но не ушел.
— Я должна была сказать тебе раньше, — начала мама. — Намного раньше. Я придумывала причины, почему еще не время, и каждый раз находила новую. — Она говорила ровно, но Павел видел, как она сцепила пальцы под столом. — Это было неправильно. Прости меня.
Тима молчал. Слушал.
— Павел твой отец.
Тишина. Не пустая, наполненная. Тима не смотрел на Павла. Смотрел на маму внимательно, с тем своим взрослым прищуром, который Павел уже научился читать.
— Он знал про меня? — спросил мальчик.
— Нет. Я уехала, когда ты был еще... Когда тебя еще не было. Я боялась. Это была моя ошибка, не его.
— Почему ты боялась?
Светлана помолчала.
— Я думала, что он останется со мной из долга, а не потому, что хочет. Я не хотела такого.
— Откуда ты знала, что он не хочет?
Вопрос был простой, прямой и безжалостный, не из злобы, а из той детской логики, которая не умеет обходить очевидное. Светлана не сразу ответила.
— Не знала, — сказала она тихо. — Я не знала. Я боялась и уехала. Это разные вещи, Тим. И второе хуже.
Тима наконец повернул голову к Павлу. Смотрел на него несколько секунд.
— Ты злишься на нее? — спросил он.
— Нет, — сказал Павел.
— Совсем?
— Совсем. Было время, когда злился. Но это давно прошло.
— А на меня?
Что-то сжалось в груди, коротко, горячо.
— На тебя? За что?
Тима пожал плечами чуть скованно, как будто вопрос был глупый. Но он все равно должен был его задать.
— Не знаю. Ты жил без меня. Может, тебе было лучше?
— Тима, — сказал Павел. — Я жил один в двушке двадцать лет и готовил яичницу на одну тарелку. Как, по-твоему, лучше?
Мальчик смотрел на него. Потом чуть-чуть, самую малость, в уголках его рта что-то дрогнуло.
— Ты умеешь только яичницу?
— Нет.
— Картошку еще умею.
— С укропом.
— Это я знаю, — сказал Тима. — Ты готовил уже.
Светлана смотрела на них обоих. В ее глазах было столько всего намешано, что Павел не пытался это расшифровать. Просто смотрела.
— Тима, — сказал Павел, — я не прошу тебя сразу что-то решить или как-то называть меня, или чувствовать то, что не чувствуешь. Это все можно делать медленно. Мы никуда не торопимся.
Мальчик кивнул.
— Медленно, — серьезно.
Потом потянул жетон из-за ворота, снял через голову, положил на стол. Металлический квадратик лег между ними. «Черняев П.А».
— Это твое, — сказал Тима. — Мама дала мне, чтобы было что-то. Но теперь ты здесь. Тебе вернуть?
Павел смотрел на жетон.
— Нет, — сказал он. — Оставь себе.
— Почему?
— Потому что там написана твоя фамилия тоже. — Пауза. — Если хочешь.
Тима смотрел на него долго. Потом взял жетон, снова надел на шею, заправил под воротник.
— Хочу, — сказал он.
Раиса приехала вечером. Не с папкой, просто так. В пальто, с пакетом в руках. Позвонила заранее, спросила, можно ли. Светлана сказала, можно. Они говорили на кухне вдвоем почти час. Павел с Тимой сидели в комнате, Тима делал уроки, Павел читал. Из кухни иногда доносились голоса, негромкие, то ровные, то с напряжением, но ни криков, ни треска. Когда Раиса вышла, глаза у нее были красные. Она остановилась в дверях комнаты, посмотрела на Тиму.
— Тим, — сказала она, — я перед тобой виновата. Я должна была позвонить маме сразу, как ты ушел. Я не позвонила. Это было неправильно.
Тима поднял голову от тетради.
— Ладно, — сказал он.
— Не «ладно», я серьезно.
— Я знаю, что серьезно, — сказал Тима. — Я принял.
— Ладно.
Раиса смотрела на него секунду, потом коротко кивнула. Повернулась к Павлу.
— Я отзову документы об опеке, — сказала она. — Это правильнее. — Небольшая пауза. — Если понадоблюсь, звоните.
— Спасибо, Раиса Игоревна.
Она ушла. Из пакета, который она принесла, на кухне осталась банка домашнего варенья и записка, написанная ее круглым почерком: «Тима любит с чаем. Брусничная».
Поздно вечером, когда Тима уснул, Павел и Светлана сидели на кухне. Чай давно остыл. Варенье было открыто, Тима успел попробовать до сна и одобрил коротким: «Хорошее».
— Куда ты теперь? — спросила Света.
— Никуда. Здесь.
Она посмотрела на него.
— Паша, это сложно. Ты понимаешь? Это не просто взять и начать. После всего.
— Я понимаю. — Он обхватил кружку руками. — Я не говорю «давай начнем». Я говорю «давай не заканчивать то, что только началось». Это другое.
Она долго молчала.
— Мне страшно, — сказала она наконец. — Просто, без прикрас.
— Мне тоже, — сказал Павел. — Но я уже однажды не искал тебя, когда надо было искать. Второй раз не буду.
За стеной было тихо, Тима спал. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. По двору прошли чьи-то шаги и затихли. Светлана потянулась через стол и накрыла его руку своей. Ладонь уже была теплая.
— Хорошо, — сказала она.
Больше ничего не надо было говорить.
Утром Тима проснулся раньше всех. Вышел на кухню и обнаружил, что плита уже включена и на сковородке шкварчит масло. Павел стоял у окна со второй кружкой чая и смотрел во двор, где первый за сезон снег тонким слоем лег на асфальт и крыши машин.
— Доброе утро, — сказал Тима.
— Доброе.
Павел обернулся.
— Яичница или картошка?
— Картошка. Картошка будет дольше.
— Ничего, — сказал Тима. — Я подожду.
Он сел на табурет, поставил локти на стол. Посмотрел в окно, туда, где снег лежал тихо и ровно, без спешки. Жетон висел у него на шее. Черняев П.А. Его фамилия. Теперь их общая.
Тогда пишу эпилог коротко и точно, без лишнего.
Эпилог. «Снег»
Снег сошел в середине марта быстро, за три дня, как будто зима наконец устала и отступила без боя. Павел забирал Тиму из школы в пятницу. Просто так, Света попросила, у нее был прием у врача, контрольный осмотр после реабилитации. Спина держалась хорошо, врач сказал, можно возвращаться к работе, осторожно. Тима вышел из школы с приятелем, тем самым Сашкой, который когда-то задал неловкий вопрос. Что-то объяснял ему на ходу, размахивая руками. Увидел машину, кивнул Сашке, попрощался и подошел. Сел на переднее сиденье. Раньше всегда садился сзади.
— Как день? — спросил Павел.
— Нормально. Контрольную по алгебре написал.
— Наверное, четверка.
— Наверное или точно?
— Ну, одну задачу не дорешал. — Пауза. — Но ход правильный был.
— Ход засчитывают. Вот и я говорю.
Они заехали в магазин, Светлана просила купить муку и масло. Тима шел по рядам рядом. Иногда молча клал в корзину что-то свое: сок, печенье. Павел не возражал. Света уже была дома. Сидела на кухне с чаем, порозовевшая с улицы, в домашнем свитере. Документы на столе, она нашла новую работу, удаленную, начинала в апреле.
— Как врач? — спросил Павел.
— Отпустил. — Она улыбнулась. — Сказал же, Витя, нормально. Хорошее назначение.
Тима уже гремел на кухне, искал свою кружку, которую почему-то вечно ставил не туда.
— Мам, где брусничная?
— В холодильнике, нижняя полка.
— Ее там нет.
— Значит, кончилось.
— Кончилось? — Искреннее возмущение. — Кто съел?
Павел промолчал. Света посмотрела на него с нехорошим прищуром.
— Паша, я не знаю, о чем ты.
— Конечно, не знаешь.
Тима появился в дверях с пустой банкой в руке. Посмотрел на Павла. Павел посмотрел в окно.
— Завтра куплю, — сказал он.
— Две банки, — сказал Тима.
— Две.
Тима поставил банку на стол и пошел делать уроки. Светлана смотрела на Павла с той улыбкой, которую он только сейчас, спустя все эти месяцы, научился читать правильно. За окном капало с крыш. Март делал свое дело. Жетон лежал у Тимы на тумбочке, он снимал его на ночь, клал рядом с телефоном. Утром надевал снова. Каждый день.