«Мама, передай, пожалуйста, салат, — голос Сергея прозвучал как обычно, ровно, но меня пронзило. — Только не забудь, Лена не ест майонез».
Мое имя прозвучало чужеродно в этой фразе, как будто он не мне говорил, а кому-то другому. Мы сидели за большим круглым столом в гостиной свекрови, и это был очередной воскресный обед. Я уже давно привыкла к этим посиделкам, но не привыкла к тому, что происходило на них.
Свекровь, мило улыбнувшись, передала салатницу, полную оливье, мимо меня, прямо к Сергею. Он взял ложку, поддел порцию и положил на мою тарелку. Только тогда она заметила мой взгляд.
«Ой, Леночка, совсем забыла, — она развела руками, а ее глаза не выражали ни капли сожаления. — У нас же бывшая невестка, ну, та, Лена, никогда не ела майонез. Привычка».
Я почувствовала, как внутри все сжалось. Привычка. Спустя пять лет после их развода и три года моего замужества, это все еще была «привычка». Я медленно отодвинула тарелку.
«Ничего, мама. Я сама справлюсь», — мой голос был тихим, я старалась держать лицо.
Сергей посмотрел на меня, потом на свою мать, и легкая тень пробежала по его лицу. Он ничего не сказал, просто плечами пожал. Это было его обычное поведение в подобных ситуациях. И это ранило больше всего.
Он всегда молчит, когда они это делают. Эта мысль сверлила меня изнутри, причиняя тупую боль.
Я взяла другую тарелку и наложила себе картофельное пюре. Постаралась выглядеть незаинтересованной, но каждый нерв моего тела был натянут.
В тот вечер я особенно остро почувствовала себя чужой. Даже не чужой, а скорее заместителем. Дешевой копией. Мне казалось, что каждый уголок этого дома хранит память о ней, о той, первой Лене.
Их семейные фотоальбомы, которые свекровь иногда демонстрировала гостям, всегда содержали снимки Сергея с бывшей женой. Она была красивой, хрупкой блондинкой с сияющей улыбкой. Я, со своими темными волосами и более строгими чертами лица, всегда чувствовала себя рядом с ней, пусть даже на фотографиях, не такой... подходящей.
Когда мы с Сергеем только начали встречаться, все казалось идеальным. Он был таким внимательным, таким галантным. Наши свидания были похожи на кадры из романтических фильмов.
Он дарил мне цветы без повода, писал милые записки и всегда держал за руку. Я чувствовала себя так, словно нашла свое место в жизни.
После нескольких лет неудачных отношений и разочарований, Сергей казался глотком свежего воздуха. Он был стабильным, добрым, немногословным. Я искала именно этого: спокойствия, уверенности, надежного плеча.
Я влюбилась в него со всей силой, на которую была способна. Он был для меня всем. Моим будущим, моей опорой, моим домом.
Знакомство с его родителями прошло гладко. Они были очень радушными, обнимали меня, называли «нашей девочкой». Свекровь, Людмила Петровна, сразу стала делиться рецептами, а свекор, Иван Николаевич, рассказывал анекдоты.
Я чувствовала себя принятой, любимой. Казалось, что я попала в настоящую семью, о которой всегда мечтала. Родители Сергея потеряли свою единственную дочь еще в юности, и я думала, что они видят во мне ту самую дочь, которой им так не хватало.
Они часто говорили о своих планах на будущее, в которых фигурировала и я. «Когда вы с Сережей поженитесь…», «Когда у вас появятся дети…» — эти фразы наполняли меня таким теплом, что я буквально порхала от счастья.
Наш свадебный день был чудесным. Все было так, как я всегда представляла. Белое платье, смех друзей, счастливые лица родных. Родители Сергея сияли, стоя рядом с нами. Я помню, как Людмила Петровна обняла меня и прошептала: «Теперь ты по-настоящему наша. Наша Леночка».
Я верила ей. Верила каждому слову. Казалось, что это начало моей сказки, той самой, где все живут долго и счастливо. Моя иллюзия счастья была полной и ослепительной.
Первые месяцы семейной жизни были безмятежными. Мы с Сергеем обустраивали нашу квартиру, ездили в короткие путешествия. По выходным навещали его родителей, которые всегда встречали нас с распростертыми объятиями.
Иногда, правда, свекровь в разговоре упоминала «бывшую невестку». Это всегда было случайно, как будто по инерции. «Ой, Лена (та Лена) тоже очень любила этот торт». Или: «Мы с Леной (опять той Леной) когда-то ездили в этот санаторий».
Я старалась не обращать внимания. Думала, что это просто привычка, ну что поделаешь. Они прожили с той Леной много лет, ничего страшного, что она оставила свой след. Я была уверена, что со временем мое имя вытеснит ее из их памяти.
Но время шло, а ситуация только усугублялась. Сначала это были безобидные упоминания. Потом начались более активные действия.
Она начала появляться. Сначала редко, потом все чаще. Под предлогом того, что Сергей — ее бывший муж, и у них остались какие-то общие дела. Или что она просто заехала проведать своих «вторые родителей».
Впервые я столкнулась с этим лицом к лицу на дне рождения Ивана Николаевича. Мы пришли с Сергеем чуть раньше, чтобы помочь накрыть на стол.
Людмила Петровна суетилась на кухне, а свекор расставлял стулья. Вдруг раздался звонок в дверь.
«Наверное, Сергей опоздал, — свекровь улыбнулась. — Иди, открой, Леночка».
Я направилась к двери, предвкушая, что увижу брата Сергея или кого-то из их близких друзей. Но за дверью стояла она. Высокая, стройная, с букетом цветов и аккуратно упакованной коробкой конфет.
«Здрасьте, Людмила Петровна, Иван Николаевич! — ее голос был мелодичным и чистым, как ручеек. — Я же обещала заехать, поздравить. Сережа, привет!»
Она легко поцеловала Сергея в щеку, протянула букет свекрови, а конфеты — свекру. Все это происходило так естественно, так буднично, как будто она не бывшая жена их сына, а родная дочь.
Я стояла в прихожей, совершенно ошарашенная. Меня не то чтобы не заметили, меня просто проигнорировали. Мое присутствие было абсолютной пустотой.
Сергей, заметив мой окаменевший вид, представил нас. «Лена, это моя жена, тоже Лена. А это Лена, ну, та Лена».
Та Лена улыбнулась мне той самой сияющей улыбкой с фотографий. «Ой, как интересно! Две Лены! А я, кажется, видела твои фотографии у Людмилы Петровны. Очень приятно!»
Ее слова звучали искренне, но в ее глазах я увидела что-то, что заставило меня внутренне съежиться. Это не было злорадством, нет. Скорее, снисходительностью. Как будто я была просто новой игрушкой, которая займет свое место, но никогда не заменит старую, любимую.
Я выдавила из себя что-то невнятное в ответ. Людмила Петровна тем временем уже вела «ту Лену» на кухню, чтобы та помогла нарезать закуски.
«Леночка, милая, как хорошо, что ты пришла! — свекровь буквально светилась. — Ты же помнишь, как Иван Николаевич любит твой фирменный салат с грибами? Может, сделаешь нам?»
Мои уши горели. Я же здесь, я жена их сына, я пришла помочь! Но они даже не подумали предложить мне что-то подобное. Моя помощь всегда сводилась к «передай», «принеси», «помой».
Я посмотрела на Сергея. Он стоял рядом, немного смущенный, но не более. Никакого негодования, никакого желания защитить меня. Просто молчание. Обычное, привычное молчание.
Тот вечер превратился для меня в пытку. Та Лена всегда была в центре внимания. Она смеялась над шутками свекра, делилась новостями из своей жизни, рассказывала, как у нее дела на работе.
Людмила Петровна без конца хвалила ее. «А помнишь, Леночка, как ты пироги пекла? Никто так не умеет!» Или: «Вот Лена всегда знала, как к Сереже подход найти».
Я чувствовала себя невидимой. Мои попытки вставить слово, поделиться чем-то, что было важно для меня, натыкались на стену невнимания или короткое, вежливое «угу». Как будто я была фоном, а не действующим лицом.
К концу вечера я была вымотана. Я попросила Сергея пораньше уехать. Он, к моему удивлению, согласился без лишних вопросов. Возможно, он заметил мое состояние.
По дороге домой я не выдержала. «Сергей, почему так? Почему твои родители так себя ведут?»
Он повернул голову, его взгляд был усталым. «Как? Что они делают?»
«Как что? — мой голос дрожал. — Они весь вечер нахваливали твою бывшую жену! Они обращались с ней, как будто она до сих пор их невестка! А я... я там была для мебели!»
Сергей вздохнул. «Ну, мам и пап очень привязаны к ней. Они же столько лет прожили вместе. Ты же знаешь, они потеряли дочь, а Лена для них была как дочь. Она им очень помогала».
«Но я твоя жена! — я почти кричала. — Я тоже для них как дочь! Или нет?»
«Конечно, ты наша дочь! — он положил руку на мою колено. — Просто... у них давние отношения с Леной. Ты не обижайся. Это просто привычка».
Привычка. Снова это слово. Оно стало для меня синонимом моей невидимости, моей боли.
Я отдернула ногу. «Привычка? Значит, они всегда будут считать ее своей невесткой, а меня — твоей новой женой? Той, что пришла после?»
Он сжал губы. «Не накручивай себя, пожалуйста. Устал я сегодня».
Его усталость была привычной отговоркой, когда разговор касался той Лены. Он всегда уходил от темы, всегда избегал конфликта с родителями. А я оставалась наедине со своими обидами.
Я замолчала. Смотрела в окно, как мимо проносятся огни города. Внутри все кипело, но я понимала, что дальнейший разговор бессмыслен. Он не поймет. Он не захочет понимать.
Иногда мне казалось, что он сам не осознает, насколько глубоко эта ситуация влияет на меня. Или не хочет осознавать. Ему было удобно жить в этом своем комфортном мире, где все друг друга любят и никто никого не обижает.
Но меня обижали. Когда Людмила Петровна спрашивала: «А Лена (та Лена) не звонила сегодня?», мое сердце сжималось. Когда свекор рассказывал, как они с Леной (той Леной) ездили на рыбалку.
Я понимала, что эта ситуация не уникальна. Разведенные пары, общие дети, дружеские отношения с бывшими родственниками. Но у Сергея и той Лены не было общих детей. Их брак распался по ее инициативе, как я узнала позже, потому что она «полюбила другого».
Почему же тогда они держатся за нее? Почему не отпускают ее, не дают ей жить своей жизнью, а мне — моей?
Они продолжали приглашать ее на все семейные праздники. На дни рождения, Новый год, майские пикники. И всегда я переживала одни и те же чувства: ревность, обиду, бессилие.
Однажды, я собралась с духом и решила поговорить со свекровью напрямую. Это было за несколько недель до очередного Дня рождения Сергея. Я приехала к ним домой, когда Сергея не было.
«Людмила Петровна, можно я с вами откровенно поговорю?» — я села напротив нее в гостиной.
Она кивнула, отложив вязание. «Конечно, Леночка. Ты же для меня как родная дочь».
Я сделала глубокий вдох. Вот он, мой шанс. «Я понимаю, что Лена очень близка вам. Но... ее присутствие на наших семейных праздниках очень тяжело для меня. Я чувствую себя неуютно».
Свекровь улыбнулась, но ее глаза были холодны. «Да что ты, Леночка? Она же просто приезжает, поздравляет Сережу. Вы же с ней даже подружились, по-моему».
«Подружились? — я чуть не рассмеялась. — Мы просто вежливо общаемся, когда она появляется. Но, Людмила Петровна, она бывшая жена Сергея. Я — его настоящая жена».
Она положила руки на колени. «Дорогая, ты должна понимать. Лена — часть нашей семьи. Она провела с нами столько лет. Она была невесткой, которую мы вырастили, которой мы помогли стать на ноги. Она нам как дочь».
Как дочь. Снова это. Я почувствовала, как слезы подступают к глазам.
«Но... а я? — я попыталась держать голос ровным. — Я для вас кто?»
Людмила Петровна вздохнула. «Ты хорошая жена для Сережи, Леночка. Мы тебя любим. Но Лена... с ней у нас особая связь. Ее никто не заменит».
Мое сердце упало в бездну. В этот момент я поняла, что мои попытки бороться за свое место в этой семье были бесполезны. Что я всегда буду второй Леной. Что «мы до сих пор считаем ее своей невесткой» — это не просто фраза, это их жизненная позиция.
Я встала. Не было смысла продолжать разговор. Все сказано. Ее слова, ее тон, ее взгляд — все говорило о том, что для них она была и останется единственной, настоящей невесткой.
Я никогда не стану первой. Это осознание пронзило меня до самой глубины души.
Я поехала домой, еле сдерживая слезы. Впервые я почувствовала такую опустошенность, такую безысходность. Что мне делать? Как мне жить с этим?
Я пыталась убедить себя, что это их дело, их отношения. Что я должна быть выше этого, не обращать внимания. Но каждая встреча с той Леной, каждое ее упоминание было как укол.
Сергей, как обычно, не понял. Когда я попыталась рассказать ему о разговоре со свекровью, он отмахнулся. «Ну, что ты хочешь от них? Они любят ее, как родную. Это же хорошо, что они со всеми поддерживают отношения».
«Со всеми? — я с трудом сдерживалась. — Со мной они так не поддерживают! Они меня игнорируют, Сережа! Когда она рядом, я перестаю существовать!»
Он встал, подошел к окну. «Ты преувеличиваешь. Ты всегда все слишком близко к сердцу принимаешь. Они любят тебя, как и ее. Просто по-другому».
По-другому. Это «по-другому» означало, что я всегда буду на вторых ролях. Всегда буду сравниваться с той, первой Леной. Всегда буду той, кто пришла после.
Эта мысль разъедала меня изнутри. Я чувствовала себя настолько одинокой, настолько нелюбимой, что иногда хотелось просто кричать. Я перестала радоваться праздникам, встречам.
Любое приглашение к родителям Сергея стало для меня пыткой. Я знала, что там будет она. И я знала, что я снова почувствую себя чужой.
И вот, снова воскресный обед. Снова этот салат. Снова ее имя, произнесенное свекровью с такой теплотой. Я смотрела на Сергея, на его родителей, на пустую тарелку перед собой.
Моя душа была полна обиды и бессилия. Я пыталась найти в себе силы, чтобы ситацию изменить, но понимала, что изменить можно только себя. Или уйти.
А что, если я действительно уйду? Эта мысль, хоть и крамольная, вдруг промелькнула в моей голове.
Что, если я просто не выдержу как-нибудь? Что, если я скажу Сергею, что так больше не могу? Что я хочу быть единственной Леной в его жизни и в жизни его семьи.
Но он ведь никогда не поймет. Он же всегда будет думать, что я «накручиваю». Что я «слишком близко к сердцу принимаю».
Я взяла вилку и начала медленно размешивать картофельное пюре в своей тарелке. Мой взгляд был устремлен куда-то в пустоту, за пределы стола, за пределы этой комнаты. Я знала, что так не может продолжаться.
Я должна что-то сделать. Но что? И хватит ли мне на это сил? Я видела, как свекровь улыбается, когда «та Лена» присылает ей сообщение. Я чувствовала, как Сергей напрягается, когда я пытаюсь поднять эту тему. Моя жизнь превратилась в нескончаемую битву за признание, за уважение, за свое место. И я устала. Устала быть невидимой. Устала быть «второй». Второй Леной.
Мое решение поговорить со свекровью не принесло облегчения, а только усилило чувство безысходности. Я поняла, что стены, которые разделяли меня и их настоящие чувства, были слишком крепкими. И что я для них всегда буду лишь тенью.
После того разговора я начала замечать еще больше мелочей, которые раньше старалась игнорировать. Фотография на холодильнике, где свекровь обнимает ту Лену. Слова свекра о том, как они «строили этот дом вместе» – имея в виду, что Лена помогала выбирать обои и мебель.
В один день готовила свой фирменный пирог с яблоками. Я очень старалась, украшала его, чтобы порадовать Сергея и его родителей. Когда мы приехали к ним, свекровь лишь мельком взглянула на пирог.
«Ой, Леночка, спасибо, — сказала она. — Но Сережа всегда больше любил яблочную шарлотку той Лены. Она всегда такую воздушную делала».
Мои руки опустились. Я почувствовала, как внутри меня что-то надламывается. Это было не просто сравнение вкусов, это было полное обесценивание моих усилий, моего присутствия.
Я пыталась быть идеальной невесткой. Убиралась у них, помогала в саду, покупала подарки, которые, как мне казалось, им понравятся. Но все мои попытки разбивались о невидимую стену ее присутствия, ее призрака.
Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Я стала искать ее следы повсюду: в старых вазах, в книгах на полках, в шутках, которые понимали только они трое. Как будто она была частью их воздуха.
Сергей по-прежнему не видел проблемы. Или не хотел видеть. Он отмахивался от моих жалоб, называя меня «ревнивой» и «слишком чувствительной».
«Ну что ты опять завелась? — говорил он, когда я пыталась объяснить свои чувства. — Это же просто слова. Мама и папа любят тебя. Просто Лена — часть их прошлого».
Прошлое? Это прошлое раз за разом звонит им по вечерам и приходит на все семейные праздники. Эта мысль, горькая и злая, застряла у меня в горле.
Я перестала рассказывать ему о своих обидах. Я поняла, что он не мой союзник в этой борьбе. Он был скорее нейтральной территорией, которая предпочитала не вмешиваться.
Мои ночи стали бессонными. Я лежала в темноте и прокручивала в голове все диалоги, все взгляды, все полутона. Каждый раз я чувствовала себя все более и более одинокой.
Я скучала по той Леночке, которой я была в начале наших отношений. Той, счастливой, уверенной в себе, любимой. Теперь я чувствовала себя увядающей, пустой оболочкой.
Близился Новый год. Это был наш третий Новый год в браке. Сергей обожал этот праздник, и его родители всегда устраивали большое застолье.
«Мама пригласила всех, — сказал Сергей, придя с работы. — Будет много народу. И Лена, конечно».
Я уже не удивилась. Мне уже стало все равно, будет ли она. Все равно, что я буду чувствовать. Я просто научилась отключаться.
Но в этот раз было по-другому. За пару дней до Нового года свекровь позвонила мне.
«Леночка, милая, — ее голос был неестественно бодрым. — У меня к тебе одна просьба. Ты же знаешь, у нас на Новый год всегда много хлопот. А Лена очень хорошо умеет украшать дом. Она всегда этим занималась».
Я напряглась. «И?»
«И я подумала, что ты могла бы приехать пораньше, помочь Леночке с украшениями, — продолжила свекровь. — Вы же девочки, подружитесь. Так веселее будет».
Мое сердце сжалось. Помочь ей украшать? С ней? Это был прямой удар под дых. Они хотели, чтобы я стала ее помощницей, ее фоном.
«Людмила Петровна, я… — я пыталась подобрать слова. — Я, наверное, не смогу так рано. У меня тоже много дел».
«Ну что ты, Леночка, — в ее голосе появилась холодная нотка. — Неужели ты не хочешь помочь нашей семье? Леночка ждет. Ей одной будет тяжело».
Я почувствовала, как по моей щеке потекла слеза. Это было так унизительно, так несправедливо. Меня ставили в позицию подчиненной, просили стать частью ее триумфа.
«Хорошо, — мой голос был едва слышен. — Я постараюсь».
Я положила трубку и долго смотрела в стену. Я понимала, что это был не просто Новый год, это был мой Рубикон. Момент, когда я либо прогнусь окончательно, либо сделаю что-то.
Сергей, узнав о звонке, снова сказал: «Ну и что такого? Просто мама хочет, чтобы вы с Леной подружились. Это же здорово».
Здорово? Я лишь покачала головой. В его глазах я видела лишь равнодушие. Или нежелание видеть.
Наступил канун Нового года. Я приехала к родителям Сергея к обеду, как и было «прошено». Машина той Лены уже стояла во дворе.
Зайдя в дом, я увидела ее. Она стояла на стремянке, вешая гирлянды на елку. Людмила Петровна подавала ей шары, смеялась. Иван Николаевич сидел в кресле, давал советы.
«А вот и наша Леночка! — свекровь обернулась ко мне, но ее улыбка была натянутой. — Заходи, милая. Лена, вот и вторая помощница!»
Та Лена обернулась, слегка улыбнулась. «Привет! Как хорошо, что ты пришла. Подашь мне вон те красные шары?»
Мое нутро горело. Я была не помощницей, я была прислугой. И не ее помощницей, а их помощницей. Чтобы она не утруждалась.
Я подала шары. Весь день прошел в этой странной атмосфере. Я помогала на кухне, раскладывала столовые приборы. А та Лена командовала, что куда повесить, как лучше расставить свечи.
Она была в центре внимания, ее мнения спрашивали, ее советы ценили. Мои же предложения просто игнорировались.
«Леночка (та Лена) всегда умела создать уют, — свекровь восхищенно смотрела на елку. — Никто так не чувствует праздник, как она».
Я просто стояла рядом. Пустая, опустошенная. Я чувствовала себя так, словно меня не было, словно я была просто тенью, перемещающейся по дому.
Вечером, когда все гости собрались, началось празднование. Сергей, как обычно, сидел рядом со мной, иногда держал мою руку. Но его глаза часто скользили по той Лене*, которая сидела напротив.
Она была в своем элементе. Смеялась, шутила, рассказывала истории из прошлого, которые заставляли всех, кроме меня, смеяться. Истории, в которых я не участвовала, но которые были частью их общей истории.
Ближе к полуночи Иван Николаевич поднял тост.
«Друзья, близкие, — его голос был немного хриплым. — Сегодня Новый год! Хочу поднять этот бокал за нашу семью. За всех, кто здесь сегодня. И, конечно, за тех, кто всегда был с нами, кто остается частью нашего сердца, даже если пути расходятся. За нашу любимую Лену! Она для нас всегда была и остается родной дочерью!»
Он посмотрел на ту Лену, которая сидела, опустив глаза, но по ее щекам пробежал румянец. Людмила Петровна кивнула, ее глаза были полны нежности.
Все подняли бокалы. Сергей тоже поднял свой. И посмотрел на меня. В его глазах я увидела что-то похожее на извинение, на смущение. Но он не произнес ни слова. Ничего не сделал.
В этот момент я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось. С треском. Словно лопнула натянутая до предела струна. Вся моя боль, вся моя обида, все мои страхи, все мое одиночество — все это слилось в одну общую, всепоглощающую пустоту.
Я здесь чужая. Это не просто мысль. Это стало абсолютной истиной, выжженной в моей душе.
Я медленно опустила бокал. Мое лицо, наверное, было совершенно белым. Я почувствовала, как по моим вискам стучит пульс. Мне хотелось закричать, разбить что-нибудь, убежать.
Но я просто встала.
«Мне нужно выйти», — прошептала я Сергею, и мой голос был как чужой.
Он кивнул, не поднимая глаз. Он знал. Он понимал, что произошло. Но он ничего не сделал.
Я вышла из-за стола, прошла через гостиную, ни на кого не глядя. На меня никто не обратил внимания, все продолжали чокаться бокалами, смеяться.
Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но я почувствовала лишь облегчение. Я глубоко вдохнула.
Хватит.
Я не знала, куда иду. Просто шла по заснеженной дорожке, прочь от этого дома, от этого праздника, от этих людей.
Слезы текли по щекам, смешиваясь с морозным воздухом. Они были не от обиды, а от осознания. Осознания, что я потеряла себя, пытаясь быть той, кем меня не хотели видеть.
Всю обратную дорогу до дома я думала. О Сергее, о его родителях, о той Лене. И о себе. О том, что я больше не могу так жить.
Я пришла домой, сняла пальто и села на диван в темноте. Сергей приехал позже, уже за полночь.
Он вошел в комнату, включил свет. Увидел меня.
«Ты почему ушла? — его голос был усталым и немного раздраженным. — Все волновались. Мама звонила».
Я подняла на него глаза. В них, наверное, была вся боль, которую я накопила за эти три года.
«Я так больше не могу, Сергей, — сказала я. Мой голос был спокойным, но твердым. — Я не могу быть второй Леной. Не могу быть тенью. Не могу быть тем, кого игнорируют в собственном доме».
Он сел напротив меня, потер виски. «Ну что ты опять начинаешь? Праздник испортила. Тебя любят. Просто…»
«Просто они до сих пор считают ее своей невесткой, — закончила я за него. — А я что? Я кто, Сергей? Ответь мне».
Он посмотрел в пол. Молчал. Его молчание было самым громким ответом.
«Я так больше не буду жить, — я встала. — Я не могу. И не хочу. Мне больно, Сергей. Каждый раз, когда она там, когда ее имя звучит, когда ее ставят выше меня, мне больно».
Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на страх. Или на отчаяние.
«Что ты предлагаешь? — его голос был тих. — Чтобы они перестали общаться с ней? Я не могу им это запретить. Они взрослые люди».
«Я предлагаю, чтобы ты выбрал, Сергей, — сказала я. — Ты или я. Твоя семья или я. Если ты готов жить в этом троемирии, где я всегда буду второй, то это твой выбор».
Я подошла к окну. За ним сияли огни соседних домов, отмечающих Новый год.
«Я устала, Сергей, — тихо произнесла я. — Устала бороться за место, которое должно быть моим по праву. Устала быть невидимкой. Устала от того, что ты меня не защищаешь».
Он не ответил. Просто сидел, глядя на меня.
Я повернулась к нему. «Мне нужно время. Чтобы понять, чего я хочу и что смогу вынести. Я не знаю, что будет дальше. Но так, как сейчас, я больше не могу».
Я ушла в спальню, оставив его одного в гостиной. Дверь закрылась за мной, отрезая его от меня, и, возможно, меня от всего, что было связано с той Леной. Я лежала в темноте, глядя в потолок.
Я не знала, что принесет завтрашний день. Или новый год. Я не знала, останусь ли я здесь, или уйду навсегда. Я лишь знала, что сделала шаг. Насколько он был правильным? Было ли это эгоистично? Или это был единственный способ спасти себя? Я не знала.
Но внутри меня, среди пустоты и боли, зародилась крохотная искорка надежды. Надежды на то, что теперь, возможно, я смогу быть просто Леной. Единственной.