Галина записалась к психологу из-за бессонницы. По крайней мере, так она сказала мужу, подруге и самой себе, и почти в это поверила.
Она сидела в кресле напротив Ренаты и скрестила руки на груди. Подлокотник был жёсткий, она вдавливала в него кончики пальцев так сильно, что они побелели. За окном гудел газонокосильщик. На стене тикали часы. В воздухе пахло лавандой, слишком сладкой, как леденцы для бабушек.
Рената посмотрела на неё через очки.
Расскажите, когда началась бессонница.
Галина подумала. Три месяца назад. Может четыре. Я не считаю.
А что было три месяца назад?
Ничего. Всё как всегда.
Она говорила ровно, спокойно. Обрывала фразы на середине. Переформулировала. Как всегда делала, когда разговаривала с незнакомыми людьми. Как её учили.
И тогда Рената сказала одну фразу, которую Галина будет вспоминать каждый вечер следующие два месяца.
Вас учили не высовываться и не привлекать внимание. И это разрушило вашу близость.
Галина открыла рот чтобы возразить. И ничего не сказала. Потому что первая мысль которая пришла в голову была откуда ты знаешь.
Она ехала домой на автобусе и смотрела в окно. Листья уже начали желтеть по краям. Дети бежали за ледяным кремом. Старая женщина несла три пакета. Ничего не происходило. А внутри неё что то щёлкнуло как выключатель. Так тихо что никто кроме неё не услышал.
Она даже не сразу поняла что это было. Решила сначала что просто устала. Потом что голова болит. Потом что лаванда из кабинета плохо пахла. Только вечером когда она стирала тарелки она поняла. Это было облегчение. То самое которое бывает когда ты двадцать лет носишь что-то очень тяжёлое и вдруг кладешь на пол. И сначала даже не веришь что можно стоять прямо.
В тот вечер Борис пришёл с работы, помыл руки, сел за стол. Они ели борщ. Смотрели новости. Ничего не говорили. Как всегда.
Потом они легли спать. Свет выключили. Галина лежала на боку спиной к нему. Слушала его дыхание. Ровное, знакомое. Тридцать два года она слушала это дыхание.
Он протянул руку и положил её ей на плечо.
И она каменела.
Не дёрнулась. Не отодвинулась. Просто вся её кожа сразу стала твёрдой, как дерево. Мышцы сжались сами, без её желания. Она перестала дышать на полную секунду.
И в этот самый момент она это заметила.
До этого она делала это автоматически, тридцать два года подряд. Каждый раз когда он прикасался к ней. И никогда не замечала. Как рыба не замечает воду.
Она лежала так десять минут. Он убрал руку. Перевернулся на другой бок. Задремал.
А Галина лежала и смотрела на полосу света от фонаря на потолке. И думала. Когда я научилась это делать.
На следующий день она пошла на кладбище к бабушке Зое. Принесла три гвоздики. Поставила. Стояла десять минут.
Бабушка Зоя умерла двенадцать лет назад. А её голос до сих пор жил в голове Галины. Короткий, резкий, без объяснений.
Сними это. Не позорь.
Сядь ровно. Не вертись.
Хорошие девочки не кричат. Хорошие девочки не жалуются. Хорошие девочки не привлекают внимание.
Галина была самой лучшей девочкой во всём подъезде.
Она вспомнила лето семьдесят девятого года. Ей было семь лет. Мама подарила ей красное платье в горошек. Самое красивое что у неё когда либо было. Она надела его и выбежала на лестничную площадку.
Бабушка Зоя вышла из квартиры. Посмотрела на неё.
Сними это немедленно.
Почему бабушка?
Потому что ты как шлюха.
Галина сняла платье. Сложила аккуратно на стул. Больше никогда его не надевала.
Она стояла на кладбище и думала. Бабушка не хотела мне зла. Она просто знала одно правило. Если ты не будешь заметна, тебя не тронут. Если ты не будешь хотеть ничего, тебе ничего не отнимут. Если ты будешь удобной, тебя полюбят.
Это правило работало идеально всю её жизнь. Оно защитило её от всего. Кроме одного. Оно убило её желание.
Она позвонила Жене вечером. Та ответила на третьем гудке. Громко смеялась в телефон.
Ну что там у тебя опять с бессонницей?
Галина сказала. Психолог сказала что нас всех испортили правила вежливости из детства.
Жена захохотала так громко что Галина отодвинула телефон от уха.
Ну конечно. Все психологи так говорят. После пятидесяти все так живут. Это нормально. Все терпят. Ты не выдумывай.
Галина молчала. Держала в руке кружку с отбитым краем. Чай уже остыл, горький без сахара. На плите подгорела каша.
И она вдруг поняла. Женя не врёт. Женя действительно считает что это нормально. Как и тридцать семь её подруг. Как и мама. Как и все женщины её поколения. Они все научились каменеть. И все решили что это просто взрослая жизнь.
Она положила трубку. Встала. Пошла в кладовку. Там в самом дальнем углу на верхней полке лежал мамин сундук. Она стащила его на пол. Открыла.
И нашла там мамин дневник. Обычная тетрадь в клетку, страницы пожелтели от времени. Мамин почерк, круглый аккуратный. Галина не знала что он существует.
Она открыла на случайной странице. Дата первое сентября тысяча девятьсот семьдесят первого года.
Сегодня третий день после свадьбы. Вечером он пришёл. Я легла и закрыла глаза. Ждала когда закончится. Господи почему никто мне не сказал что это так. Почему все говорят что это хорошо. Почему я должна это любить.
Галина села прямо на пол. Холодильник где то далеко гудел. В окно дуло ветер. Она держала тетрадь в руках и не могла дышать.
Пятьдесят пять лет назад её мама написала точно то самое что она сама могла бы написать вчера вечером.
Ничего не изменилось. Никто ничего не сказал. Одна и та же программа передавалось из рук в руки, от бабушки к матери, от матери к дочери. И никто даже не подумал назвать это по имени.
Они ссорились на следующую пятницу. Не громко. Они никогда не ругались громко.
Борис стоял у раковины мыл тарелки. Вода текла. Пахло лимонным средством для посуды. Он сказал очень тихо и очень ровно.
Ты как мебель. Я уже забыл когда ты ко мне прикасалась первая. Я уже забыл как это когда человек рядом с тобой живой а не восковой.
Галина сжала край стола так сильно что побелели костяшки. Она хотела крикнуть. Хотела сказать что это не её вина. Хотела сказать про бабушку, про платье, про мамин дневник.
И вместо этого сказала. Иди на кухню спать.
Она взяла подушку и одеяло и ушла в другую комнату. Закрыла дверь. Села на пол сзади двери и плакала. Не вслух. Так как её учили плакать. Тихо. Чтобы никто не слышал. Чтобы никому не мешать. Чтобы быть удобной.
Три дня они почти не разговаривали. Ели отдельно. Смотрели телевизор в разных комнатах. Галина ходила и думала. Надо что то делать. Надо всё исправить.
Она пошла в магазин. Купила чёрное кружевное бельё. Купила свечи с ванилью. Купила бутылку вина. Пришла домой. Приготовила ужин. Зажгла свечи. Надела бельё.
И ждала.
Борис пришёл. Разулся. Посмотрел на стол. Посмотрел на неё.
Он ничего не сказал. Они поужинали. Выпили вино. Потом легли спать.
И ничего не произошло.
Потому что он чувствовал фальшь. Потому что она делала всё правильно. Как по инструкции. Как задание которое нужно выполнить хорошо. Как хорошая девочка которая хочет получить пятёрку.
Она не хотела его. Она хотела чтобы хотели её. И это была самая большая разница на свете.
Они лежали молчали всю ночь. Свечи догорели. Вино осталось недопитым. Бельё кололось в плечо. И Галина поняла. Самое страшное не то что ты не можешь расслабиться. Самое страшное что ты уже не можешь даже хотеть правильно.
Она сидела на кухне в три часа ночи. Все лампы выключены кроме одной маленькая над столом. На столе стояла та самая кружка с отбитым краем. Кофе уже остыл.
Дверь скрипнула. Борис вошёл. Он не спал тоже.
Он подошёл к столу. Потянул за стул. Сел напротив неё.
И ничего не сказал.
Они сидели так десять минут. Смотрели друг на друга. Ничего не говорили. Тридцать два года они жили вместе. И это был первый раз когда они сидели молча и не притворялись.
И тогда Галина начала говорить.
Она говорила про красное платье в горошек. Про бабушку Зою на лестничной площадке. Про учительницу физкультуры которая в раздевалке сказала всей классу посмотрите какая Галина уже выросла. Про то как она научилась дышать поверхностно чтобы грудь не двигалась. Про мамин дневник. Про ту фразу про гулящую которую она носит в голове сорок семь лет. Про то как она каменеет каждый раз когда он прикасается к ней. Про то что она не знает как перестать. Про то что она боится что уже никогда не научится.
Она говорила долго. Сбивалась. Плакала. Злилась. Обрывала фразы. Иногда просто молчала по минуте и потом продолжала. Она никогда в жизни не говорила так ни с кем.
Борис молчал всё время. Он не говорил я тебя люблю. Он не говорил мы справимся. Он не говорил всё будет хорошо. Он просто сидел и слушал.
Когда она закончила он сидел ещё немного. Потом сказал очень тихо.
А я всё это время думал что ты просто меня не любишь.
Галина открыла рот. И ничего не сказала.
Она тридцать два года думала что он не замечает. А он тридцать два года думал что она его ненавидит. Два человека сидели в одном метре друг от друга тридцать два года. И каждый носил свою собственную адскую тишину.
Они сидели до утра. Больше почти ничего не сказали. Когда за окном посветлело Борис встал и пошёл варить чай.
Она легла спать на диване. Проснулась в десять утра. Он лежал рядом с ней на диване. Спал. Рука лежала у неё на бедре.
Она лежала и смотрела на него. И вдруг поняла. Она не каменела.
Ничего волшебного не произошло. Они не занимались сексом. Они не помирились. Они не сказали друг другу никаких красивых слов. Ничего не изменилось. И всё изменилось.
Её мышцы не сжались. Её кожа не стала деревом. Она просто лежала. И его рука была просто тёплая тяжёлая рука на её бедре.
Она лежала так сорок минут. Не шевелилась. Боялась испортить. Боялась что это всего на одну минуту. Что сейчас она вздохнёт и всё вернётся как было.
Ничего не вернулось.
Она посмотрела на свои руки. Они лежали свободно на простыне. Не скрещены. Не сжаты в кулаки.
Тридцать девять лет она ходила со скрещенными руками. И только сейчас их разжала.
Я не знаю как будет дальше. Я не знаю получится ли у них. Я не знаю разморозится ли она полностью или только на половину. Я не знаю можно ли вообще исправить то что в тебя вложили в семь лет.
Я знаю только одно. Большинство из нас до сих пор носят то самое красное платье. Сложенное аккуратно на стул. Которое мы никогда больше не надели.
Большинство из нас до сих пор каменеют когда кто то протягивает к нам руку.
Большинство из нас до сих пор очень хорошие девочки.
И никто нам не сказал что за это придётся платить всю жизнь.