— Ты где деньги взяла?! — Валентина Степановна стояла в дверях кухни, сжимая в руке пустую жестяную банку из-под чая. Та самая, с облупленным красным рисунком, которая двадцать лет стояла на верхней полке за солонкой. — Отвечай, Светка!
Дочь не обернулась. Продолжала мыть тарелку — методично, по кругу, будто там было что-то особенное, что никак не отмывалось.
— Мам, я одолжила. Верну.
— Одолжила! — Валентина поставила банку на стол с таким грохотом, что солонка подпрыгнула. — Ты залезла в мои вещи и взяла без спроса семь тысяч рублей! Это называется одолжила?
— Ну а как это называется, мама? — Света наконец повернулась. Глаза красные, но голос ровный. Слишком ровный. — Ты бы дала, если бы я попросила?
— Это не твоё дело — дала бы или нет!
— Ещё как моё.
Валентина прошла к столу, опустилась на табуретку. Посмотрела на банку. Внутри было пусто, только бумажка с надписью карандашом: «на зубы» — её собственный почерк, корявый, торопливый.
— Я три года откладывала, — сказала она тихо. — Три года, Света. По пятьсот рублей, по триста, как получалось. Ты знаешь, сколько я получаю на кассе?
— Знаю.
— Не знаешь. Если бы знала — не взяла бы.
Света сняла фартук, повесила на крючок. Села напротив. Пальцы мяла об пальцы — всегда так делала, с детства, когда врала или когда очень боялась.
— Это для Димки, — сказала она наконец. — В садике сказали — нужны деньги за ноябрь и декабрь сразу, иначе отчислят. Я звонила Серёже — он трубку не берёт уже две недели.
Валентина молчала.
— Я обошла всех подруг. Никто не дал. У Наташки своих проблем по горло, у Ирки муж без работы... Я не знала, куда идти. Димка — он же ни в чём не виноват, мам. Он ни при чём, что его отец скотина.
— Могла сказать мне.
— Ты бы отдала и потом три месяца молчала с таким лицом, что я бы сама ушла из дома.
Валентина посмотрела на дочь. Та не опускала взгляд — смотрела прямо, немного вызывающе, как в детстве, когда разбила соседское окно мячом и не собиралась убегать.
— Ты права, — сказала Валентина неожиданно для самой себя. — Именно так бы и было.
Света моргнула. Не ожидала.
— Но деньги ты всё равно взяла без спроса, — продолжила мать. — И это неправильно.
— Я знаю.
— Зубы я уже пятый год откладываю. Сначала была другая банка — та вообще пропала непонятно куда. — Валентина обвела кухню взглядом. — Потом эта. Теперь опять пусто.
За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. В коридоре завозился Димка — пришёл из садика с бабушкой-соседкой, которая его иногда забирала. Четыре года, ботинки не умеет застёгивать, зато уже умеет делать вид, что старается.
— Ба-а! — донеслось из коридора. — Ба, я есть хочу!
Валентина встала. Поправила фартук на крючке — зачем-то, просто руки искали занятие.
— Иди, — сказала Света. — Я сама скажу ему раздеться.
— Сиди. Я справлюсь.
Она вышла в коридор. Димка уже стянул один ботинок и теперь стоял на одной ноге, как цапля, пытаясь стащить второй.
— Дай помогу, герой, — Валентина присела, расстегнула липучку. Пальцы работали привычно, механически. А в голове всё крутилась пустая банка. Красная, облупленная, с карандашной надписью.
На зубы.
Три года.
Семь тысяч.
Вечером Валентина сидела в своей комнате и пересчитывала то, что осталось в кошельке. Восемьсот сорок рублей до следующей пятницы. Коммуналка уже оплачена — и то хорошо. Хлеб, молоко, гречка. До пятницы дотянуть можно.
Она убрала кошелёк, взяла банку, покрутила в руках.
Из кухни доносился Димкин голос — внук рассказывал маме про какого-то Артёма из группы, который укусил воспитательницу за палец. Света смеялась. Негромко, устало, но смеялась.
Валентина поставила банку обратно на полку. За солонку.
В дверь постучали.
— Мам, можно?
— Заходи.
Света вошла, встала у косяка. В руках держала телефон, экраном вниз — значит, не просто так зашла, что-то случилось ещё.
— Серёжа написал, — сказала она.
— И?
— Говорит, денег нет. Говорит, пусть я сама разбираюсь, раз ушла.
Валентина ничего не ответила. Взяла со стола очки, хотя читать ничего не собиралась.
— Мам, он ещё написал... — Света запнулась. — Что если я буду требовать алименты, он оформит всё через суд и докажет, что Димка в садике не нуждается, потому что может сидеть дома.
— Это как?
— Я не работаю официально. Он говорит, что у меня доходов нет, значит, могу сидеть с ребёнком сама.
Валентина сняла очки. Положила на стол аккуратно, хотя хотелось швырнуть.
— Значит так он теперь, — произнесла она медленно. — Значит, додумался.
— Я не знаю, что делать.
— Зато я знаю, — сказала Валентина и встала. — Иди Димку укладывай. Нам с тобой завтра разговаривать.
Утром Валентина встала в шесть. Пока Света спала, пока Димка сопел в своей кроватке, она достала с антресолей старую папку с документами. Долго искала — нашла под зимними сапогами, за какими-то журналами девяностых годов, которые непонятно зачем хранились.
Внутри было всё: Светино свидетельство о рождении, её школьная грамота за третий класс, договор на квартиру. И — Валентина вытащила пожелтевший листок — Серёжины документы. Копия паспорта, которую он оставил, когда они с дочерью только расписались. Четыре года назад.
Она смотрела на его фотографию. Молодой, улыбается. Вот же улыбается, прямо в объектив, доволен собой.
В семь проснулся Димка. Пришлёпал на кухню в одном носке.
— Ба, а где второй носок, — сообщил он, как факт.
— В кровати небось.
— Неа. Я искал.
— Плохо искал. Иди завтракать.
Пока внук ел кашу — через силу, с видом человека, которого заставляют делать что-то совершенно бессмысленное — пришла Света. Молча налила себе чай, села.
— Я думала ночью, — сказала она.
— Я тоже, — ответила Валентина.
— Мне надо оформиться официально. Хоть куда-нибудь. Чтобы у Серёжи не было этого аргумента.
— Надо.
— Но Димку тогда не с кем...
— Со мной.
Света подняла взгляд.
— Мам, ты работаешь.
— Работаю до трёх. Садик до семи. Посчитай сама.
— Ты и так...
— Света. — Валентина поставила кружку. — Не начинай. Я сказала — со мной, значит со мной.
Дочь замолчала. Размешивала чай, хотя сахар давно растворился.
— Есть ещё одно, — сказала она наконец. — Серёжина мама звонила вчера вечером. Пока ты спала.
— Нинель Павловна?
— Она самая. Говорит, что Серёжа ни в чём не виноват, что это я его довела, что он нервный, потому что работа тяжёлая. — Света говорила ровно, но пальцы снова мяла. — И что она хочет забирать Димку на выходные. По-родственному, говорит.
Валентина посмотрела на внука. Тот сосредоточенно выбирал из каши что-то невидимое и складывал на край тарелки.
— Димочка, — позвала она. — Ты поел?
— Почти. Ба, а почему каша серая?
— Потому что гречневая.
— А можно не доедать серую?
— Нет.
Он вздохнул с таким страданием, что Света невольно фыркнула. Потом посмотрела на мать.
— Что делать с Нинелью?
— Ничего пока, — сказала Валентина. — Пусть звонит. Трубку не бросай, разговаривай вежливо. Но Димку никуда не отпускай, пока с Серёжей не разберёмся по-человечески. Или по-судебному — как он сам выберет.
— А вдруг она через суд?
— Через суд бабушка права на ребёнка не имеет. Это я точно знаю.
— Откуда?
Валентина встала, убрала свою кружку в раковину.
— Телевизор смотрю, — сказала она коротко. — Доедай кашу, Дмитрий.
Нинель Павловна приехала сама. Без звонка. В субботу, в половину одиннадцатого утра, когда Валентина как раз вешала бельё на балконе, а Света ещё спала.
Димка открыл дверь раньше, чем Валентина успела выйти из комнаты. Услышала только:
— Димочка! Солнышко моё! Иди к бабе Ниле!
Валентина вышла в коридор. Нинель Павловна стояла на пороге — шуба нараспашку, сумка большая, явно с чем-то тяжёлым. За плечом маячил Серёжа. Смотрел в сторону, на стену, на вешалку, куда угодно, только не на тёщу.
— Здравствуйте, — сказала Валентина.
— Здравствуйте, Валентина Степановна. — Нинель улыбалась, но глаза не улыбались. — Мы вот приехали. По-родственному, как я и говорила. Думали, Димочку заберём погулять, в кафе сходим, мороженое купим.
— Без предупреждения.
— Ну, мы же семья. Семья не предупреждает.
Димка уже тянул бабу Нилу за руку, показывал ей машинку. Серёжа наконец посмотрел на Валентину. Взгляд быстрый, виноватый — и сразу в сторону.
— Серёжа, — позвала Валентина.
— Здрасьте.
— Зайди на кухню. Поговорим.
— Мама, я сама! — Света стояла в дверях своей комнаты. Растрёпанная, в домашнем, но голос твёрдый. — Серёжа, на кухню.
Нинель поджала губы.
— Светочка, мы просто хотели...
— Я слышала что вы хотели, Нинель Павловна. Димочка, поди к себе, поиграй пока.
— Но мороженое...
— Потом. Иди.
Внук ушёл с видом глубоко обиженного человека. На кухне стало тихо — только холодильник гудел своё.
Серёжа сел на табуретку. Нинель осталась стоять, демонстративно не снимая шубу.
— Значит так, — начала Света. — Ты написал, что я могу сидеть дома с ребёнком. Что у меня нет доходов.
— Я просто...
— Ты просто хотел уйти от алиментов. Не просто.
— Светлана, — вмешалась Нинель, — мальчик не со зла, он нервный, у него...
— Нинель Павловна, — перебила Валентина. Она до этого молчала, стояла у окна, смотрела на двор. — Вы приехали без звонка. Ваш сын два месяца не берёт трубку. Ваш сын написал моей дочери, что будет через суд доказывать, что ребёнок в садике не нуждается. — Она повернулась. — Это вы называете нервный и не со зла?
Нинель открыла рот.
— И вот что, — продолжила Валентина. — Димку вы сегодня не забираете. Не потому что я злая. А потому что пока нет никаких договорённостей — ни по деньгам, ни по времени — ребёнок никуда не едет. Захотите видеть внука — договаривайтесь нормально. Как люди.
— Вы не имеете права! — Нинель наконец взорвалась. — Это наш внук! Серёжин сын! Вы не можете запрещать нам видеть ребёнка!
— Я ничего не запрещаю. Я говорю — договаривайтесь.
— Серёжа! — Нинель повернулась к сыну. — Ну скажи ты ей!
Серёжа смотрел на стол. На клеёнку в мелкий цветочек, которую Валентина купила три года назад на рынке за двести рублей.
— Мам, — сказал он наконец, тихо. — Хватит.
Нинель осеклась.
— Хватит, — повторил он. — Я сам.
Он поднял взгляд на Свету. Та стояла, скрестив руки. Ждала.
— Я заплачу за садик, — сказал Серёжа. — За эти месяцы и дальше. И алименты — официально, через бухгалтерию. Ты права была. Я... — он запнулся. — Я облажался. Со всем.
В кухне стало совсем тихо.
— А Димку, — добавил он, — я хочу видеть. Нормально. По выходным, как договоримся. Без сюрпризов.
Нинель смотрела на сына как на незнакомого человека. Потом перевела взгляд на Валентину. Что-то хотела сказать — и не сказала. Запахнула шубу.
— Я в машине подожду, — произнесла она и вышла.
Хлопнула дверь. Из комнаты сразу донеслось:
— Мам, они уже ушли? А мороженое?
Серёжа уехал через двадцать минут. Пообещал перевести деньги за садик до вторника. Попрощался с Димкой — тот повис на нём в коридоре, не отпускал минуты три. Серёжа стоял, обнимал сына, смотрел поверх его головы в стену. Потом сказал: увидимся в следующую субботу. Пообещал зоопарк.
Дверь закрылась.
Димка постоял, подумал.
— Мам, а в зоопарке есть бегемоты?
— Есть.
— Настоящие?
— Куда деваться.
— Хорошо, — он ушёл к себе, совершенно удовлетворённый.
Света прислонилась спиной к стене в коридоре. Закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Мам.
Валентина уже шла на кухню — там на плите стоял суп, про который все забыли.
— Мам, подожди.
Валентина остановилась.
Света подошла, молча обняла её сзади — крепко, неловко, уткнулась лбом в плечо. Постояла так.
— Я верну деньги, — сказала она в плечо. — Как только Серёжа переведёт — сразу отдам.
— Знаю.
— И больше не буду без спроса.
— Знаю.
— Ты злишься ещё?
Валентина помолчала. Суп на плите начинал тихо булькать.
— Иди накрывай на стол, — сказала она. — Обед стынет.
Света отпустила её, вытерла глаза быстро, по-деловому. Полезла за тарелками.
Валентина подошла к плите. Помешала суп. Потом, не оборачиваясь, сказала:
— Банку я новую заведу. Другую. Про зубы пока подождём.
— Мам...
— Сначала тебе работа нужна. Нормальная. Официальная. Вот с этого начнём.
Она разлила суп по тарелкам. Позвала Димку — тот примчался с одним носком, второй так и не нашёлся.
За окном было обычное серое ноябрьское утро. Во дворе кто-то скрёб лопатой первый снег — рано выпал в этом году, никто не ждал.
Валентина смотрела на стол. Три тарелки. Хлеб, нарезанный неровно. Димка уже тянулся за ложкой.
Пустая банка стояла на полке. За солонкой.
Ничего. Будет новая.