Он шёл весь день по раскисшей дороге, отвыкшей от ног: колеи затянуло травой, лужи держали в себе небо. На кордоне, в тайге, его мир был прост и понятен — мокрый мох под сапогом, следы зверя, скрип снега в мороз, потрескивание дров. Люди там появлялись редко и всегда по делу: инспектор, лесник, иногда заблудившийся рыбак.
Женщин не было вовсе, и с какого‑то момента он поймал себя на том, что перестал помнить живое женское лицо — не из журналов, не с экрана, а рядом, в одном воздухе.
В деревню его согнала нужда: рацию забрало молнией, соль закончилась, а с фельдшером надо было обсудить странного лося с раной, похожей на пулевую. Он вошёл со стороны старой просеки — там, где когда‑то стояли три дома, а теперь торчали только перекошенные заборы да сирень, разросшаяся в дикие кусты.
— Живая, значит, ещё, — буркнул он, увидев дым из нескольких труб. Голос прозвучал хрипло: разговаривать с собой он привык, но вслух делал это редко.
Первое окно встретилось ему на углу улицы — низкое, в деревянной раме, с вышитыми занавесками в мелкие васильки. Стекло отсвечивало серым небом, и всё же за ним было видно движение. Егерь остановился как вкопанный.
Внутри в тёплом, желтоватом свете лампы женщина мыла посуду. Простое, домашнее движение — рука в воде, тарелка, нож, брызги. Волосы убраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на шею. На столе рядом сидела девочка лет пяти, болтала ногами и что‑то рассказывала, размахивая ложкой. Женщина слушала и улыбалась краем губ, не поднимая глаз от раковины.
Егерь поймал себя на том, что стоит, не дыша.
Он вспоминал женщин иначе: то медсестру в районной больнице, торопливо меняющую капельницу у его матери, то повариху в леспромхозе, то продавщицу в сельмаге, у которой платок вечно съезжал на один бок.
Все эти лица смешались, стёрлись, как следы на весеннем снегу. А здесь — живое, свежее: мягкое движение плеч, тонкая шея, лёгкий наклон головы, когда женщина смеялась над чем‑то, сказанным девочкой.
«Вот она — жизнь, — неожиданно подумал он. — Настоящая, тёплая. Не костёр под навесом и не банка тушёнки».
Девочка вдруг повернула голову к окну и замерла, увидев его. Их взгляды встретились.
— Мама, там дядя! — воскликнула она, тыча ложкой в стекло.
Женщина вздрогнула, подняла глаза.
В этот момент егерь почувствовал себя так, словно его застукали за чем‑то неприличным. Не за браконьерством — за чем‑то более личным: за тем, что он слишком жадно смотрит на чужое тепло.
Он торопливо отвёл взгляд, кашлянул, будто оправдывая своё присутствие.
— Здравствуйте, — произнёс он, хотя окно было закрыто.
Женщина вытерла руки о полотенце, подошла ближе. На лице — ни испуга, ни радости, скорее осторожное удивление. В деревне чужие люди — событие. Тем более такой: высокий, сутулый, в вытертой куртке цвета осеннего леса, с бородой, в которой давно запуталась седина.
Она приоткрыла форточку, впуская в дом сырой воздух и запах мокрой хвои, пришедший с ним.
— Вам кого? — спросила. Голос был низкий, чуть хрипловатый, как у тех, кто много говорит на холоде.
— Фельдшера, — коротко ответил он. Отвык объяснять длинно. — Сказали, тут ещё живёт.
— Живёт, — кивнула она. — Дом через два двора, зелёные рамы.
Помолчала и добавила:
— Вы, наверное, с кордона?
Он кивнул.
— Егерь.
— А я думала, нас окончательно забыли, — вздохнула женщина. — Мужики кто уехал, кто спился.
Внутри что‑то отозвалось на слово «мужики» — как тихая боль.
Когда‑то он тоже был «мужиком из деревни»: жена, маленький сын, стройка, планы. Потом — авария, пустота, тайга, в которую он ушёл, потому что там ни от кого не требовалось улыбаться и делать вид, что всё в порядке.
— Не всех забыли, — сказал он.
Девочка, не переставая разглядывать его, вдруг спросила:
— Дядя, а у вас есть медведь?
Он усмехнулся краем губ.
— Медведь у меня есть, по соседству живёт, — ответил. — Только он медведь настоящий, а не плюшевый.
— Ой, мама, представляешь! — девочка обернулась. — У него настоящий медведь!
Женщина улыбнулась — впервые по‑настоящему, не краем губ, а широко. Улыбка осветила лицо, добавила к нему те детали, которых он уже не помнил у женщин: мягкие морщинки у глаз, чуть кривой левый зуб, ямочку на щеке.
— Заходите, егеря с пустыми руками не отпустим, — сказала она. — Хоть чаю попьёте, просохнете. Я хлеб испекла, дам вам в дорогу.
Он замялся.
Много лет его домом была избушка, где всё подчинялось его порядку: ружьё в углу, кружка на гвозде, котелок на крючке. Чужая кухня, чужие глаза, детский смех — всё это казалось опаснее любого хищника.
— Мне к фельдшеру, — повторил он.
— Фельдшер никуда не денется, — отмахнулась женщина. — А чай остынет.
Он стоял под окном, чувствуя, как мир делает шаг к нему навстречу. Тайга никогда ни к кому не шагает — она просто есть. Люди же иногда зовут.
— Папа, ты когда придёшь? — вдруг прозвенело из глубины комнаты.
Он замер.
В проёме кухни появился мальчишка постарше девочки, с учебником в руках.
— Я не папа, — автоматом сказал егерь, отступая на шаг.
Мальчишка удивился.
— А вы на него похожи, — серьёзно произнёс. — Только у папы глаз другой.
Женщина мельком посмотрела на егеря, быстро, как будто что‑то сравнивая. В её взгляде мелькнула тень, сразу же спрятанная под обыденностью.
— Папа в городе, Саш, — напомнила она. — Ты знаешь.
Егерь почувствовал, как внутри поднимается старый, затёртый, но не отпущенный вопрос: «А если бы тогда…»
Если бы он не поехал в тот рейс. Если бы не сел за руль уставший. Если бы все остались живы.
Он прогнал эту волну, как гонит от избушки назойливого комара.
— Чай, говорю, остывает, — женщина словно ничего не заметила.
И он вдруг понял, что боится не её, не детей, не чужих вопросов. Он боится того, что ему понравится это тепло — настолько, что потом возвращаться в пустую избушку станет невыносимо.
— На минуту, — сказал он, сам удивляясь своему голосу.
Она кивнула и исчезла от окна, отправляясь открывать дверь.
Егерь обошёл дом, ступая по знакомой и в то же время забытой земле деревни. Под ногами скрипели старые доски мостков, пахло дымом, свежим хлебом и чем‑то ещё — неуловимым, тянущим к себе: человеческой жизнью, в которой есть смех за стеной и тарелки в раковине.
Много лет он не видел женщин, не слышал детского голоса, не заглядывал в окна, за которыми кипит обычный вечер. А теперь одно случайное окно вдруг показало ему, чего именно ему всё это время не хватало — и выбирать, что с этим делать дальше, придётся уже не тайге, а ему самому.