После женитьбы сына, её жизнь изменилась. В собственной квартире она мешала всем и сыну и невестке. И вот последняя капля.
***
Анна Михайловна не плакала, когда сын выставил её сумки в коридор. Стояла, смотрела, как он ставит их у двери. Смотрела и думала, что когда-то носила его под сердцем, кормила грудью, учила ходить, не спала ночами, когда он болел. А теперь он просит её уйти.
— Мам, Юле некомфортно, ты же знаешь, — говорил Саша, отводя глаза в сторону. — Мы молодая семья и ты мешаешь. Мы решили сдать твою комнату, чтобы платить за её новую машину. Переезжай на дачу, там свежий воздух.
Дача была гнилым сараем из досок, где туалетом служило ведро за ширмой, а крыша протекала в трёх местах. Но она не возражала. Уехала. Потому что он попросил. Единственный родной человек - сын Сашенька.
Год она жила в этом аду. Зимой спала в пальто, топила печку хворостом, который собирала в лесу. Руки потрескались от ледяной воды из колодца так, что пальцы не сгибались. Она не звонила сыну. Не жаловалась. Ждала и надеялась, что он вспомнит, позвонит сам. Но он не звонил. Ему некомфортно думать, что мать замерзает в лесу ради комфорта его жены.
Анна Михайловна привыкла не ждать помощи. Научилась жить одна, без его звонков, его обещаний. Перестала надеяться. Так легче.
Прошёл год. Летним вечером она услышала скрип калитки. Выглянула в окно. На пороге стоял её сын. Она не сразу узнала Сашу.
Обросший, грязный, под глазом огромный жёлтый синяк, одежда в пятнах, руки трясутся. Он смотрел на неё в мольбой и страхом.
— Мам, прости, — выдавил он, пытаясь схватить её руки. — Вернись, пожалуйста, поедем в город. Ты же там хозяйка. Ты их выставишь, порядок наведёшь, кушать сваришь. Я так устал. Мама, я больше не могу...
Она молчала. Смотрела на его дрожащие пальцы, на грязную куртку, на синяк под глазом. Слушала, как он рассказывает, что случилось после того, как она уехала.
Как только она покинула квартиру, Юля привела в дом свою мать и брата. Брат, как выяснилось, сидел в тюрьме, а теперь вернулся и решил пожить у сестры. Квартиру превратили в притон. Шум, пьянки, чужие люди, которые приходили и уходили, не спрашивая.
Сашу выселили из спальни на кухню, а потом на балкон - на коврик. Машину Юля разбила, когда ехала пьяная с друзьями. Его жизнь превратилась в сплошной кошмар: долги, кредиты, угрозы. А потом Юля ушла к другому, оставив его разбираться с её матерью и братом.
— Мам, ты их выставишь, — повторял он, тряся её за руку. — Помоги! Ты всегда всё умела. Я помню. Они тебя побоятся. Я им скажу, что ты возвращаешься, и они сразу сбегут. Поехали, пожалуйста.
Она смотрела на сына и понимала. Он приполз не потому, что ему жалко мать и стыдно перед ней. Нет. А, потому что ему жалко себя. Даже сейчас, видя её скрюченные пальцы, старый платок, уставшее лицо, постаревшее за этот год на десять лет, он не спрашивает как она жила Он просит её о помощи, чтобы она вернулась и сама воевала с чужими людьми. Это только для него, чтобы ему было где спать и что кушать.
— Сашенька, — сказала она тихо. — Я вчера подала иск о выделении моей доли после продажи квартиры.
Он замер:
— Что?
— Причём продаю я её дёшево чёрным риэлторам. Им плевать на твою тёщу и её сына. Они сами кого хочешь выселят. На причитающиеся мне деньги куплю нормальный домик с отоплением здесь, в посёлке.
— Мам, ты что? — голос его дрогнул. — Ты не можешь. Это наша квартира. Я там живу.
— Ты там живёшь? — переспросила она. — А я думала, ты там спал на коврике на балконе пока твоя тёща и её сын распоряжались моей комнатой.
Он побледнел, голос дрожал:
— Но ты же... ты же не выгонишь меня?
— Я? — она усмехнулась. — Я никого не выгоняю. Я просто продаю свою долю. А ты иди обратно. У тебя же там комфорт и любимая тёща. Попробуй ей объяснить, что тебе не нравится спать на коврике.
Она ушла в дом и закрыла дверь на засов.
Сын ещё долго орал, возмущался. Кричал, что она предала родную кровь, что она эгоистка, а не мать, что она обязана ему помочь.
Анна Михайловна стояла у окна, смотрела на его перекошенное злобой лицо и вспоминала. Вспоминала, как он учился ходить, держась за её палец. Как звал её из другой комнаты, боясь темноты. Как впервые пошёл в школу и обернулся, чтобы убедиться, что она всё ещё смотрит ему вслед. Куда делся её сын и появился этот равнодушный эгоист?
Он кричал, метался по ограде, требовал, угрожал. И ни разу не спросил, как она жила этот год. Его не волновало: не голодна ли она, не холодно ли ей, не болеет ли. Ему важно только вернуть свой комфорт. Чтобы он снова мог есть, спать и не думать о проблемах.
— Мам, ты же понимаешь, я не выживу без тебя! — заорал он в последний раз.
— Выживешь, — ответила она. — Я тоже выжила.
Он ушёл. Мать смотрела, как его фигура исчезает в темноте. Чувствовала только жалость. Нет, она не предала его. Он предал себя сам, когда выбрал комфорт чужой женщины вместо своей матери.
Позволил вышвырнуть её из собственного дома. Не звонил, не интересовался, жива ли она. Явился только, чтобы вернули ему комфортную жизнь.
Она поправила старый платок, подошла к плите и поставила чайник. Руки болели, но она привыкла. Привыкла ко многому. К холоду, к голоду, к одиночеству. К тому, что её сын стал чужим. Больше не сын.
Через месяц приехали риэлторы. Оформили документы, отдали деньги. Она продала дачу и на общие деньги купила маленький, но тёплый домик в соседнем посёлке. С печкой, с колонкой, с нормальным туалетом. Поставила новую кровать, повесила занавески, разложила вещи. Просто жила в своём доме, в тишине.
О сыне ничего больше не знала. Не искала его. Не интересовалась.