– Люд, а обед скоро?
Виктор лежал на диване. Пульт в правой руке, левая – под головой. На экране – передача про рыбалку. Он не рыбачил ни разу в жизни, но смотрел каждый день. С десяти утра до шести вечера – телевизор. Потом ужин. Потом телевизор до одиннадцати.
Три года он на пенсии. И три года на этом диване.
– Через полчаса, – ответила я из кухни.
Я резала лук. Мелко, как он любит, чтобы в супе не плавали «лохмотья». Картошку уже почистила – шесть штук, средних. Морковь натёрла. Курицу разделала, поставила варить.
Пять раз в день я подхожу к плите. Завтрак – каша или яичница, обязательно с хлебом, обязательно белым, обязательно подсушенным в тостере. Второй завтрак – чай с бутербродами, потому что «до обеда далеко, Люд, я же голодный». Обед – суп и второе, каждый день разное, потому что «вчера была гречка, опять гречка?». Полдник – чай с печеньем. Ужин – котлеты, или рыба, или тушёное мясо с гарниром.
Тридцать девять лет я за ним так. Пока оба работали – ладно. Он ходил на завод, я была завучем в школе. Приходили вечером оба уставшие, но хотя бы существовало ощущение, что мы – команда. Что он тоже вкладывает.
А потом Виктор вышел на пенсию. В шестьдесят, как положено. И лёг на диван.
Сначала я думала – отдохнёт месяц, потом встанет. Найдёт себе дело. Он же руками золотыми – машину чинил сам, дачу строил, забор ставил. Не тот человек, чтобы лежать.
Но прошёл месяц. Потом второй. Потом полгода. Потом год. Потом три.
Виктор врос в диван. Буквально – на нём образовалась вмятина в форме его тела. Я один раз перевернула подушки, так он сказал: «Зачем? Я уже притёрся».
Он перестал одеваться. Пижамные штаны и футболка – с утра до вечера. Раньше хоть в магазин ходил – теперь нет. «Люд, купи по дороге хлеба». По дороге. Откуда? Я же тоже дома!
Я вышла на пенсию год назад. Думала – наконец-то отдохну. Почитаю книги, которые тридцать лет собирала. Начну вышивать, как мечтала. Может, запишусь в бассейн.
Не вышло. Потому что я стала обслуживающим персоналом на полную ставку.
Утром встаю в семь. Варю кашу. Ставлю чай. Режу хлеб. Несу ему – он ест на диване, тарелку ставит на табуретку рядом. Я забираю тарелку, мою, вытираю, ставлю в шкаф.
Потом – уборка. Пылесос, тряпка, ванная. Он не замечает. Ни разу за три года не сказал: «Чисто у нас». Заметит, только если грязно – «Люд, тут крошки на полу».
Потом – магазин. Два пакета из «Пятёрочки», по четыре кило каждый. Четыре квартала пешком, лифт не работает через раз, третий этаж. Восемь кило по лестнице, в шестьдесят один год, с больными коленями.
– Витя, может, ты сходишь в магазин? – спросила я как-то в октябре.
Он оторвал глаза от телевизора. На экране мужик в камуфляже тянул щуку.
– Люд, ну ты же всё равно идёшь. Тебе же надо прогуляться. А мне – зачем? Я на пенсии. Заслужил отдых.
Заслужил. Это слово я слышала каждый день. Заслужил завтрак в постель. Заслужил суп к часу. Заслужил чистые полотенца. Заслужил.
А я – не заслужила? Тридцать восемь лет в школе. Завуч – это не просто учитель, это расписание, замены, совещания, родители, комиссии. Каждый день – с восьми утра до пяти вечера, а потом – дом, кухня, стирка, уроки с Настей. И ни одного «заслужила отдых».
Я сняла очки, протёрла о фартук. Привычка – когда злюсь, снимаю очки. Иначе боюсь, что сломаю.
– Витя, – сказала я. – Я тоже на пенсии. Мне тоже шестьдесят один год. У меня болят колени. Когда мой отдых?
Он посмотрел на меня.
– Так у тебя весь день свободный. Приготовила, прибралась – и отдыхай.
Приготовила, прибралась – и отдыхай. К четырём часам дня. Когда ноги гудят и хочется только лечь.
В ноябре я заболела. Простуда, температура тридцать восемь и два. Ломило всё тело, горло болело так, что глотать было больно. Я с утра выпила таблетку и легла.
В двенадцать Виктор пришёл на кухню. Я слышала из спальни – открыл холодильник, закрыл. Открыл снова. Закрыл. Пришёл ко мне.
– Люд, а обед будет?
Я лежала под одеялом. Градусник на тумбочке показывал тридцать восемь и пять.
– Витя, у меня температура.
– Ну, а поесть-то надо.
Он не спросил, как я себя чувствую. Не предложил таблетку. Не поставил чайник. «Поесть-то надо».
Я встала. Пошла на кухню. Сварила ему суп – из того, что было. Куриный, с вермишелью. Стояла у плиты, держась за край – голова кружилась. Налила тарелку. Отнесла на табуретку рядом с диваном.
– Спасибо, – сказал он.
Первый раз за долгое время сказал «спасибо». Наверное, увидел, что я совсем плоха.
Я вернулась в спальню. Легла. И заплакала. Не от обиды – от усталости. Тридцать девять лет. Каждый день. Без перерыва, без отпуска, без больничного. Потому что у домохозяйки нет больничного. Температура тридцать восемь и пять – а обед подан.
Вечером позвонила Настя. Воскресенье, обычный звонок.
– Мам, как дела?
– Болею.
– А папа?
– На диване.
Настя помолчала.
– Мам, он тебе хоть чай заварил?
– Нет.
– А суп ты ему варила?
– Да.
Настя вздохнула. Долго молчала. Потом сказала:
– Мам, просто перестань. Хоть на один день. Посмотри, что будет.
Я лежала и думала. Просто перестань. Звучит так легко. А на деле – тридцать девять лет привычки. Встал – готовь. Проснулся – корми. Болеешь – вставай. Я не знала, как по-другому.
Но Настины слова засели. Как заноза – маленькая, а покоя не даёт.
В феврале, в субботу утром, я проснулась в семь, как обычно. Лежала и слушала. Виктор храпел в большой комнате – он давно спал на диване, даже ночью. «Мне так удобнее, Люд».
Я встала. Умылась. Оделась. Не в домашнее – в нормальную одежду. Брюки, свитер, ботинки.
Написала записку. Взяла магнит с холодильника – тот, с кошкой, Настя привезла из отпуска – и прикрепила листок на дверцу.
«Я на пенсию вышла. По субботам – выходной. Еда в холодильнике не появляется сама».
Взяла сумочку. Ключи. Телефон. И вышла из квартиры.
На улице было холодно, минус двенадцать, но солнечно. Я пошла в парк – тот, который за поликлиникой. Раньше я мимо него ходила каждый день на работу, но ни разу не заходила. Некогда было.
В парке было пусто. Скамейки в снегу, дорожки расчищены, воробьи на ветках. Я дошла до конца аллеи, нашла скамейку на солнце, смахнула снег рукавицей и села.
Тишина. Никто не зовёт из комнаты. Никто не спрашивает, где обед. Никому от меня ничего не нужно.
Я сидела и смотрела на деревья. На воробьёв. На облака. Двадцать минут просто сидела. И вдруг поняла, что улыбаюсь.
Телефон зазвонил в одиннадцать тридцать. Виктор. Я посмотрела на экран и не взяла трубку.
Он позвонил снова. И снова. Шесть звонков за час. Потом написал сообщение: «Ты где? Когда обед?»
Я не ответила.
Пошла в библиотеку. Районная, на Советской, три квартала от парка. Записалась – оказывается, у них теперь и журналы есть, и даже компьютеры с интернетом. Взяла книгу – Улицкую, давно хотела прочитать. Села в читальном зале.
Библиотекарь – женщина моих лет, Нина Сергеевна – принесла мне чай. Бесплатно, в библиотеке бесплатный чай с печеньем по субботам.
– Вы к нам впервые? – спросила она.
– Впервые. Я на пенсию вышла. По субботам у меня теперь выходной.
Она улыбнулась.
– Правильно. Приходите каждую субботу.
Я пришла домой в шесть вечера. Виктор сидел на кухне. Не лежал на диване – сидел. На столе – пустая упаковка от пельменей. Рядом – кастрюля с водой. Он сварил пельмени. Сам.
– Где ты была? – спросил он. Голос злой, но тихий.
– Гуляла. Записалась в библиотеку. Пила чай.
– А я?
– А ты – сварил пельмени. Вижу.
– Люд, это что за фокусы?
Я сняла очки. Протёрла. Надела. Посмотрела на него.
– Не фокусы, Витя. Тебе шестьдесят три года. Ты три года лежишь на диване. Ты здоровый мужик – руки, ноги, голова на месте. Ты построил дачу, ты чинил «Москвич» без инструкции, ты забор ставил один. А пельмени сварить – это катастрофа?
– При чём тут пельмени? Ты жена! Ты должна!
Я посмотрела на него.
– Я тридцать девять лет жена. Тридцать девять лет – завтрак, обед, ужин, уборка, стирка, магазин. Каждый день. Без суббот, без воскресений, без отпуска. Ты на пенсию вышел – лёг на диван. Я на пенсию вышла – осталась на кухне. Где моя пенсия, Витя?
Он молчал. Барабанил пальцами по столу.
– Так что с субботы, – сказала я, – у меня выходной. Как у всех нормальных людей.
– И что мне делать?
– То, что делают взрослые люди. Самому.
Он встал. Ушёл на диван. Включил телевизор. Громко – назло.
Я разделась, повесила пальто. Заварила себе чай. Достала книгу – Улицкую, ту самую. Села за кухонный стол и начала читать.
Из комнаты доносились выстрелы – Виктор переключил на боевик. Пульт щёлкал каждые две минуты.
Я читала.
Вторая суббота – он не разговаривал со мной два дня. Классика. Как в молодости – если что-то не по нему, замолкает. Раньше действовало. Я бегала, извинялась, варила его любимый борщ.
Теперь я пришла из библиотеки, разогрела себе вчерашний суп и читала дальше.
На третий день он заговорил:
– Люд, это глупость какая-то. Что обо мне люди скажут? Жена по субботам из дома уходит!
– Скажут, что у тебя самостоятельная жена.
– Скажут, что ты сумасшедшая!
– Может быть. Но по субботам я сумасшедшая в библиотеке, а не у плиты.
Третья суббота. Я ушла с утра. Парк, библиотека, потом зашла в кафе у рынка. Кофе – сто сорок рублей. Пирожок с капустой – шестьдесят. Двести рублей за два часа счастья. Сидела у окна, смотрела на людей. Женщина моего возраста за соседним столиком читала газету. Мужчина лет семидесяти пил чай с эклером. Все – спокойные, никуда не спешат.
Я вдруг осознала: за тридцать девять лет я ни разу не сидела в кафе одна. Ни разу. Всегда бежала – в школу, из школы, в магазин, домой, к плите, к стирке. Сесть, выпить кофе, посмотреть в окно – на это никогда не оставалось времени.
А теперь – есть. По субботам.
Вернулась в шесть. На кухне – бардак. Виктор пытался пожарить яичницу. Получилось наполовину: белок пригорел, желток растёкся, сковородка в масле. Но он ел. Сам. За столом, не на диване.
– Масло на плите забрызгал, – сказал он.
– Вытри.
Он посмотрел на меня. Потом встал, взял тряпку и вытер. Первый раз за три года.
Четвёртая суббота – позвонила Настя.
– Мам, папа мне жалуется. Говорит, ты его бросаешь по субботам.
– Не бросаю. Ухожу на шесть часов. Он взрослый человек.
– Он говорит, что ты с жиру бесишься.
– Передай ему, что я бешусь с голоду. Тридцать девять лет у плиты – и ни одного выходного.
Настя засмеялась. Потом серьёзно:
– Мам, а он правда сам варит?
– Макароны освоил. Яичницу – через раз. Пельмени – стабильно.
– Мам, ты – гений.
Я не гений. Я просто устала.
Прошло три месяца. По субботам я ухожу в десять утра и возвращаюсь к шести. Парк, библиотека, кафе. Иногда – выставка в доме культуры, иногда – просто гуляю. Сто сорок рублей за кофе и шестьдесят за пирожок – двести рублей на счастье.
Виктор научился варить макароны, жарить яичницу, греть суп и заваривать чай. Не сразу – первые две субботы голодал из принципа. На третью сварил пельмени. На четвёртую – макароны по-флотски, правда, фарш не дожарил, но съел.
Не помирились. Он до сих пор считает, что я «с жиру бешусь». Говорит Насте каждое воскресенье: «Мать совсем». Но по субботам встаёт с дивана. На вмятине, которую он три года продавливал, лежит только подушка.
Вчера – воскресенье – я варила борщ. Виктор пришёл на кухню. Встал в дверях.
– Люд, – сказал он. – А ты и в воскресенье можешь уходить. Если хочешь. Я макароны сварю.
Я чуть не выронила ложку. Посмотрела на него. Он стоял в дверях – не в пижаме. В джинсах и рубашке. Впервые за долгое время – одетый.
Я ничего не ответила. Повернулась к борщу. Но очки снимать не стала.
Не знаю, надолго ли хватит. Может, через месяц он опять ляжет на диван и скажет «заслужил». Может, суббота останется единственным днём, когда я – не обслуга. А может, и воскресенье получится.
Настя говорит – правильно делаю. Подруга Тамара говорит – жестоко, мужик не кормлен. Соседка Вера Ильинична говорит – в наше время бабы так не делали.
А я сижу в кафе за сто сорок рублей и думаю: может, и перегнула. Тридцать девять лет вместе – и вдруг «по субботам – выходной». Может, надо было по-другому. Поговорить, объяснить, попросить.
А может, я тридцать девять лет и просила. Каждый раз, когда говорила: «Витя, помоги». И каждый раз слышала: «Заслужил отдых».
Вот и я – заслужила. Хотя бы субботу.
Перегнула я? Или тридцать девять лет без единого выходного – это достаточно, чтобы забрать себе хотя бы один день в неделю?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно и подпишитесь на наш канал «Неукротимые дамы».
Рекомендуем почитать: