Миссис Дженкинс переглянулась с Кларой и подумала: «Не нравится мне все это, ох, не нравится». Но надо было позаботиться об ужине, потому что в отсутствие супруга миссис Дженкинс обычно довольствовалась холодным окороком, пикулями, вареными яйцами и пинтой портера, а для девочки требовалось что-то более изысканное. Вздохнув, она направилась на кухню, Клара семенила за ней. Джен в это время с наслаждением избавилась от надоевшей ей шляпки, сняла ботиночки и в одних чулках побежала в комнату матери, которая располагалась дальше по коридору.
За всю свою жизнь Джен побывала там не больше четырех раз – в сопровождении либо отца, либо мачехи, но хорошо помнила обстановку. Войдя, она сразу же с решительным видом принялась обшаривать выдвижные ящики комода и туалетного столика, в котором и обнаружила то, что надеялась и боялась найти: очки с круглыми зелеными стеклами в тонкой золотой оправе. Дужки у них были широкие, сделанные из такого же зеленого стекла и напоминали шоры. Джен задумчиво примерила очки, потом положила их на место. Подошла к гардеробу и провела рукой по висевшим на вешалках платьям – все они были с длинными рукавами и высокими воротниками. Джен сняла одно и приложила к себе, подумав: пожалуй, оно вполне мне подойдет.
Платье оказалось неожиданно тяжелым, хотя было изготовлено из легкой ткани. Джен ощупала одеяние и обнаружила, что в края рукавов, оборок и подола вшиты какие-то небольшие круглые предметы, вероятно, металлические. Джен проверила остальные платья – везде то же самое, только в некоторых были вшиты пластинки металла. Посмотрела на стоящие внизу туфли и ботиночки – подняла один и чуть не уронила, таким тяжелым он оказался. Неужели каблук залит свинцом? Потом она заметила стоящий в уголке зонтик и с осторожностью взяла его в руки: как она и ожидала, он тоже был неимоверно тяжелым. Что все это значит, черт побери? Зачем все эти утяжелители в одежде?
Погрузившись в глубокие размышления, Джен вернулась к себе и принялась раздеваться, совершенно забыв закрыть дверь изнутри. И когда испытывавшая неясную тревогу миссис Дженкинс зашла к ней, чтобы поговорить, то увидела шевелящуюся в воздухе шелковую нижнюю сорочку кремового цвета, украшенную нежными кружевами и сохраняющую формы женского тела. Джен в это время расчесывала волосы. Узрев в зеркале отражение потрясенной мачехи, она непроизвольно обернулась, и на миссис Дженкинс уставилось лицо с провалами на месте глаз и рта, напоминающее маску. Миссис Дженкинс побледнела, схватилась за сердце и мягко осела на пол, потеряв сознание.
Джен заметалась, не зная, что делать. Потом кинулась к туалетному столику и зачерпнула пальцами хорошую порцию крема из фарфоровой баночки – с силой провела по лицу, стирая пудру, помаду, карандаш для бровей и тушь, потом прошлась салфеткой, вытирая крем. Теперь в зеркале не было видно никакой маски, только неясные сероватые разводы от размазавшейся туши. Джен скинула сорочку и обернулась к мачехе – та уже пришла в себя и сидела, прислонившись к стене и тяжело дыша. Джен замерла.
Миссис Дженкинс глубоко вздохнула, потом огляделась. Увидела валявшуюся на полу сорочку, кивнула и произнесла в пространство:
– Ты здесь? Помоги мне подняться.
Джен подошла и взяла мачеху за руку – та поднялась и некоторое время стояла, пошатываясь. Потом сказала:
– Отведи меня к кровати. Я посижу там.
– Может, дать воды? – дрожащим голоском спросила Джен. – Позвать Клару?
Но миссис Дженкинс отмахнулась:
– Ничего не надо. Сядь рядом и дай мне руку, чтобы я знала, где ты.
Джен послушалась. Мачеха молчала. Было так тихо, что еле слышный звук настенных часов, доносившийся из гостиной внизу, казался набатом. Внезапно часы натужно пробили семь раз. Миссис Дженкинс кивнула и горестно произнесла:
– Значит, это все-таки произошло и с тобой…
– А с кем еще? С мамой? – голос Джен срывался от волнения.
Мачеха посмотрела на пустоту рядом с собой и сжала невидимую руку падчерицы:
– Да, дорогая.
– Почему? Как это случилось? Что с ней стало?
– Тебе было полгода, когда Агнес вдруг стала невидимой. Твой отец вроде бы не слишком удивился этому обстоятельству. По-моему, даже обрадовался: он же ученый. Еще бы – обрел такой объект для исследований. Хотя что там можно было исследовать, не понимаю. Полтора года мы это скрывали, как могли. Но…
– Что, что случилось?
– Не хочу тебя пугать, дорогая, но твоя мама, утратив видимость, стала терять и вес. Не сразу, постепенно.
– Так вот почему ее платья такие тяжелые…
– Да. Мы пытались удержать ее на земле. Но грузов требовалось все больше, а ей было тяжело в такой одежде – она еле могла передвигаться. И однажды… она… просто исчезла. В этот день был сильный ветер, и я предполагаю, что Агнес вышла в сад без одежды.
– Ее унесло ветром?!
– Точно мы не знаем. Твой отец объявил о пропаже жены, но, конечно же, ее так и не нашли. Спустя положенное время она была объявлена умершей, и твой отец предложил мне оформить брак. Я согласилась, хотя никакой любви между нами никогда не было. Но… не могла же я… бросить беззащитного ребенка… на произвол судьбы…
И миссис Дженкинс заплакала. Джен тоже всхлипнула и обняла мачеху за плечи:
– Анна, не плачь! Я знаю, ты натерпелась от меня.
Анна махнула рукой:
– Что ты! Это я была слишком сурова с тобой…
– Но все же, почему это случилось с мамой? И со мной? Это какое-то проклятие? Я вовсе не суеверна, но ничего другого в голову не приходит…
– Не знаю, дорогая. Надо спросить твоего отца. Мне кажется, он знает больше, чем говорит, – Анна встала и оправила платье. – Ладно, пойду посмотрю, что там с ужином. Прости, я забыла, что ты не любишь брокколи. И кстати, можешь не одеваться и не краситься к ужину. Ты же не чувствуешь холода, правда? Кларе я все объясню. Она прекрасно помнит твою маму.
– Я с удовольствием съем брокколи, – тихо сказала Джен. Подошла и обняла мачеху. Та погладила ее по невидимой спине:
– Ладно, ладно. Перестань. А то я могу подумать, что это вовсе не ты.
Если бы какой-нибудь сторонний наблюдатель мог заглянуть в коттедж во время ужина, он был бы потрясен открывшимся ему зрелищем: за накрытым столом в одиночестве восседала одетая в черное миссис Дженкинс, а приборы, стоявшие напротив нее на другом конце стола, двигались сами по себе: вилка отправляла в невидимый рот кусочки нарезанного самостоятельным ножом мяса и брокколи, бокал с вином поднимался в воздух и постепенно пустел...
Миссис Дженкинс умиленно смотрела на это странное зрелище и вздыхала: совсем как в прежние времена! И даже, забывшись, пару раз назвала падчерицу Агнес. А из-за двери подглядывала Клара, то и дело подносившая к глазам носовой платок и громко хлюпавшая носом.
На следующее утро за завтраком Джен, на сей раз надевшая розовый пеньюар и чепчик с кружевами, чтобы быть хоть немного видимой, продолжала расспрашивать мачеху, но та действительно мало что могла рассказать о событиях 25-летней давности. То, что госпожа стала вдруг невидимой, потрясло Анну до глубины души: она полюбила Агнес, как только та вошла в дом профессора Дженкинса. Самого профессора Анна недолюбливала, считая, что этот сухарь не заслуживает милой Агнес, которая по необъяснимой прихоти судьбы влюбилась в него с первого взгляда, стоило только новому ассистенту войти в дом ее отца, профессора Купера. Нельзя, однако, не признать, что молодой Дженкинс был весьма хорош собой, обходителен, умен и еще не так глубоко погружен в науку, поскольку не остался равнодушен к прелести юной дочери своего наставника.
Джен никогда особенно не интересовалась отцовскими занятиями, а миссис Дженкинс – и подавно. Обеим казалось, что это как-то связано с электричеством и магнитным полем, поскольку эти термины часто звучали в беседах, которые отец Джен вел со своим тестем: в специальной лаборатории университета, располагавшейся в круглой башне на окраине кампуса, они вместе занимались исследованиями, на которые отец Джен тратил не только уйму времени, но и уйму денег, приобретая бесконечные книги и дорогостоящее оборудование. В ответ на робкие упреки Анны он обычно отвечал, что они вот-вот совершат открытие, которое перевернет весь научный мир и позволит заработать кучу денег. Анна тяжко вздыхала, поскольку это «вот-вот» длилось уже второй десяток лет. И ей страшно не нравилось, что во всем этом принимала участие Агнес, которую профессор Купер чуть ли не с детства приобщал к своим исследованиям, сокрушаясь, что так и не смог обзавестись сыном – у него было пять дочерей. Но и Агнес годилась: в отличие от старших сестер, погрязших в житейской суете, Агнес обладала острым умом, любознательностью и стремлением к знаниям.
Профессор Купер был мал ростом, но величав и важен. Он довольно быстро поднялся по карьерной лестнице и стал сначала деканом естественно-научного факультета, а потом академиком и ректором. Его слово в научном мире было законом. Вдвоем с Дженкинсом они образовывали как бы цифру 10, поскольку угловатый, худой и носатый Дженкинс напоминал единицу, а овальный Купер – ноль. Общую мягкую округлость его фигуры нарушали лишь оттопыренные уши, особенно заметные, благодаря редкости седоватой шевелюры. Он высоко задирал подбородок и поднимал брови, отчего его глаза делались еще круглее, а губы складывал в привычную скептическую гримасу. Предметом его гордости были необыкновенно маленькие холеные ручки и такие же маленькие ножки, для которых ему приходилось специально заказывать обувь.
– Может, стоит расспросить его? – нерешительно спросила Джен.
– Ох, не знаю, – вздохнула миссис Дженкинс. – Ему уже под семьдесят и, между нами, он потихоньку выживает из ума. Давай дождемся твоего отца.
– И припрем его к стенке! – воскликнула Джен. – Уж вдвоем-то справимся. Вдруг на маму как-то повлияли их опыты с электричеством?
Но мачеха только покачала головой:
– Не знаю, не знаю…
– А я знаю! – раздался голос Клары, которая все это время стояла в дверях, сложив руки под фартуком. – И тогда говорила, и сейчас скажу: это ваше элестричество тут вовсе не причем! Все дело в колдовстве.
– В колдовстве? – переспросила заинтересованная Джен, ведь эта мысль первым делом пришла в голову и ей самой. – В каком колдовстве? Ты думаешь, в башне они занимались чем-то магическим?
– Насчет башни ничего не знаю, – отрезала Клара, подходя ближе. – А вот насчет ведьминых камней…
– Опять ты за свое! – сердито воскликнула миссис Дженкинс. – Это все глупые суеверия.
– Ведьмины камни? – задумчиво повторила Джен, вспоминая сказки, которые та же Клара рассказывала ей в детстве. Неподалеку от деревни на пустоши, заросшей вереском, стояла своеобразная композиция из камней, образовывающая круг. Находилась она там с незапамятных времен, и местные считали ее магической. Слухи ходили самые разные, но мало кто рисковал даже ясным днем входить внутрь круга, где даже трава не росла. А уж ночью – тем более. Говорили, если войти в круг камней в ночь первого осеннего полнолуния, то обитающие там духи исполнят твое сокровенное желание. Правда, взамен придется отдать что-то равноценное. Никто из местных никогда этого не делал, но каждый мог рассказать о двоюродном брате жены свояка, который лично пил пиво с человеком, знающим того, кто прошел через обряд.
– И я вот что вам скажу: этот ваш Купер точно там побывал! – продолжала Клара.
– Да с чего ты взяла? – отмахнулась миссис Дженкинс, но Джен слушала очень внимательно.
– А с того! Я сама лично видела, как он ранним утром возвращался с пустоши. Еще и не рассвело толком, – торжествующе произнесла Клара. – И как раз была первая ночь осеннего полнолуния. Что бы ему там делать в такое время? Я сразу рассказала матушке, и она тоже так подумала.
– И когда это было? – спросила миссис Дженкинс.
– Ой, давно! Я совсем девчонкой была. Еще мисс Агнес не родилась. И ведь жили они тогда, эти Куперы, почти впроголодь. Четверо дочерей и пятая на подходе! Много ли получал простой преподаватель? Да гроши. Зато потом ему сразу как поперло, как поперло: и наследство вдруг получил, и должность хорошую, и почет. Точно вам говорю, без колдовства никак не обошлось.
Миссис Дженкинс с сомнением смотрела на Клару: что-то такое по поводу Купера она и раньше слышала. Потом взглянула в сторону розового пеньюара – кружевной чепчик задумчиво кивал…
Продолжение следует.