— Пошла вон, — не оборачиваясь, бросил мужчина.
Он стоял у окна, заложив руки за спину. На широких плечах топорщился добротный, припорошенный серой мукой или пылью сюртук. В кабинете пахло канифолью, чем-то терпким и конской кожей.
— Илья Матвеевич, вы не поняли… — Дарья шагнула вперед, чувствуя, как подметки её старых ботинок скользят по начищенному паркету. — У меня ни души, кроме неё. Врач из уезда просит за визит столько, сколько я за год не соберу. Матушка со вчерашнего дня не открывает глаз. Дышит так натужно, что душа не на месте.
Фабрикант Соболев медленно обернулся. Лицо его оставалось неподвижным, словно застывшим. Короткая седая борода, пронзительные серые глаза. Он не был злым — он был равнодушным. А это куда страшнее.
— И что мне с того? — он подошел к столу, на котором горой лежали ведомости. — Каждый день здесь кто-то плачет. Корова пала, крыша течет, муж завел интрижку и ушел. Если я буду каждому вытирать слезы, моя мануфактура пойдет с молотка через месяц. Уходите, Воронцова.
Дарья прикусила губу так сильно, что во рту стало солоно. Она вспомнила маленькую комнатку, где на облезлой тахте лежала мать. Тетка Агафья, соседка, осталась там, пообещав менять мокрые тряпки на лбу, но взгляд у неё был прощальный.
— Я не прошу даром, — голос Дарьи стал сухим и дрожащим. — Возьмите меня в счет долга. Полностью. Я буду вашей прислугой до конца дней, только помогите матушке! Буду мыть полы, чистить помещения, стирать вещи ваших рабочих. Оформите меня как вещь, как инвентарь. Только пошлите за лекарем сейчас. Завтра может быть поздно.
Соболев замер с пером в руке. Он долго всматривался в её лицо, замечая и темные круги под глазами от бессонных ночей, и то, как судорожно она вцепилась в старую шаль.
— Прислугой, значит? — он вдруг усмехнулся, но взгляд остался серьезным. — Прислуги у меня хватает. А вот головастых людей — нет. Ваш отец, Петр Николаевич, ушел из жизни честным человеком, а ведь он учил меня счету. Помню, как он гордился, что дочь соображает быстрее него.
Он резко дернул за шнурок колокольчика. В дверях тут же вырос Ефим — приказчик с бегающими глазками и вечно потной шеей.
— Ефим, гони кучера в город. Пусть доставит врача к Воронцовым. Живо! — рявкнул Соболев.
Приказчик исчез, а фабрикант снова повернулся к Дарье.
— А вы, Дарья Петровна, садитесь. Рано радоваться. Я оплачу приезд специалиста и все медикаменты. Но за это вы с завтрашнего дня выходите на службу в контору. Будете разгребать ту неразбериху, что оставил мой бывший счетовод. У меня в доме нет ничьей собственности, мне нужен человек, который не даст обчистить склад.
Первый рабочий день начался в шесть утра. Ефим, явно недовольный появлением «барышни», выделил ей место в углу, где из щели в окне нещадно сквозило.
— Вот вам книги за прошлый год, — он с грохотом свалил на стол пыльные папки. — Сверяйте приход шерсти с выплатами. И не вздумайте умничать. Тут дело тонкое, купеческое.
Дарья окунулась в мир цифр. К обеду у неё заныла поясница, а пальцы стали серыми от чернильной пыли. Матушке после визита доктора стало легче — кризис миновал, стало легче дышать, она даже пригубила немного бульона. Это придавало Дарье сил.
Она методично просматривала колонку за колонкой. И уже к вечеру наткнулась на странность. В ноябре на мануфактуру привезли сорок тюков тонкорунной шерсти. Сумма выплачена огромная. Но в книгах склада значилось всего тридцать. Куда делись остальные десять?
— Ефим Сидорыч, — негромко позвала она приказчика. — А где бумаги на ноябрьскую поставку? Тут нехватка выходит.
Ефим медленно обернулся. Его лицо на миг исказилось, но он тут же взял себя в руки.
— Ты, милая, в своем углу сиди и помалкивай. Мало ли чего там не хватает? Испортилась шерсть, моль поела. Пиши, как сказано, и не ищи неприятностей. Соболев не любит, когда лезут не в своё дело.
Дарья промолчала. Но ночью, когда контора опустела, она осталась. При свете огарка свечи она перерыла весь архив в шкафу. К трем часам утра картина сложилась: за последние полгода со склада пропало товара на целое состояние. И все документы подписывал лично Ефим, пользуясь тем, что Илья Матвеевич был занят установкой новых станков.
Утром, когда Соболев вошел в кабинет, Дарья уже ждала его у двери.
— Илья Матвеевич, мне нужно вам кое-что показать.
Она разложила на его столе три папки. Четко, без лишних слов, она указывала на нестыковки.
— Вот здесь подделана дата. А здесь подпись поставщика подозрительно похожа на почерк Ефима Сидорыча. Если сложить всё, что ушло мимо кассы, получится, что вы подарили кому-то новый дом.
Соболев слушал молча. Его лицо становилось всё более хмурым, а жила на виске вздулась. В этот момент дверь распахнулась, и вошел сияющий Ефим.
— Илья Матвеевич, там поставщики из Риги приехали, требуют…
Он осекся, увидев разложенные на столе бумаги.
— Ефим, — тихо, вкрадчиво произнес Соболев. — Расскажи-ка мне про «испорченную» шерсть. Очень интересно послушать.
Приказчик побледнел. Он попытался что-то лепетать про ошибки, про неопытность Дарьи, но Соболев оборвал его одним движением руки.
— Убирайся, — не повышая голоса, сказал фабрикант. — Чтобы через час твоего духу на мануфактуре не было. И радуйся, если я не позову полицию.
Когда за приказчиком закрылась дверь, в кабинете стало очень тихо. Дарья стояла, не зная, что делать дальше. Она ждала похвалы или хотя бы кивка.
Соболев подошел к ней вплотную. От него пахло морозным воздухом и хорошим одеколоном.
— Значит, прислугой хотела? — он внимательно посмотрел в её глаза. — Полы мыть?
— Я была готова на всё, лишь бы она поправилась, — прошептала Дарья.
— Глупая ты, — Соболев вдруг положил свою тяжелую ладонь ей на плечо. Но рука не давила, она словно подбадривала. — Таких, как Ефим, полно. А тех, кто правду в глаза говорит, когда в кармане пусто — по пальцам перечесть.
Он отошел к окну и долго смотрел на заводской двор, где рабочие разгружали новые тюки.
— Матушке твоей завтра отправлю корзину с продуктами и красного сухого из моих запасов. Пусть восстанавливается. А ты… Переезжай из того угла. Теперь ты мой главный помощник. Долг за врача считай закрытым. За такую правду я тебе еще и должен остался.
Дарья вышла из кабинета, чувствуя, как в груди все потеплело. На улице уже вовсю сияло зимнее солнце, отражаясь от сугробов так ярко, что слезились глаза. Она шла к дому, вдыхая свежий воздух, и понимала: в тот вечер, когда она решилась переступить порог фабриканта, всё в её жизни изменилось к лучшему.
Спасибо за ваши СТЭЛЛЫ, лайки, комментарии и донаты. Всего вам доброго! Будем рады новым подписчикам!