Миша сжал губы, его взгляд метался между Анной и одноклассниками. В воздухе повисло напряжение, казалось, даже часы на стене перестали тикать. Все ждали, что он скажет.
— А чего вы хотите услышать? — наконец выдавил он, но в его голосе уже не было прежней агрессии, только настороженность.
Анна не отвела взгляда. Она чувствовала, как по спине бежит холодный пот, но внутри разгорался огонь.
— Правду, — ответила она тихо. — Ту, которую ты не скажешь никому другому.
В классе кто-то хмыкнул, но тут же замолчал. Миша усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной.
— Правду? — переспросил он и вдруг встал, с грохотом отодвинув стул. — Правда в том, что всем плевать. На нас. На вас. На всё это, — он обвёл рукой кабинет. — Вы пришли, отчитаете свои сорок минут и уйдёте. А мы останемся. В этом всём.
Он сделал шаг вперёд, к учительскому столу. Анна не шелохнулась.
— И что же это за «всё»? — спросила она, чувствуя, как голос предательски дрогнул, но она тут же взяла себя в руки.
Миша остановился в двух шагах от неё. Его лицо исказилось.
— Отец бухает. Мать на двух работах пашет, чтобы за квартиру заплатить. А вы... вы тут про литературу рассказываете. Про «луч света в тёмном царстве». Какой свет? У нас тут вечная ночь!
Последние слова он почти выкрикнул. В классе повисла звенящая тишина. Анна видела, как у некоторых ребят заблестели глаза. Кто-то опустил голову.
— Миша... — начала она, но он её перебил.
— Да идите вы все! — он развернулся к классу. — Что уставились? Нравится цирк? Думаете, она вас поймёт? Никто нас не поймёт!
Он схватил свой рюкзак с такой силой, что молния жалобно скрипнула. Анна поняла: сейчас он уйдёт. Дверь хлопнет, и всё будет кончено. Стена отчуждения станет ещё выше.
— Миша, стой! — её голос прозвучал резко и властно, как выстрел.
Он замер, уже взявшись за ручку двери. Медленно обернулся. В его глазах была смесь ярости и отчаяния.
Анна вышла из-за стола. Она подошла к нему вплотную. Класс замер.
— Ты прав, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Я не знаю, каково это — жить в вечной ночи. Я не знаю твоего отца и не вижу твою мать. Но я вижу тебя.
Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза.
— И я вижу, что тебе не всё равно. Иначе ты бы молчал. Ты бы просто сидел и пялился в телефон, как половина этого класса. Но ты кричишь. Ты злишься. А значит... тебе больно.
Миша смотрел на неё, тяжело дыша. Его пальцы разжались, выпуская ручку двери.
— И если тебе больно... значит, ты живой, — закончила Анна и отступила на шаг назад, давая ему пространство.
Миша стоял неподвижно ещё несколько секунд. В гробовой тишине было слышно лишь его прерывистое дыхание. Затем он медленно отпустил рюкзак. Тот с глухим стуком упал на пол.
Он не вернулся за парту. Он просто сел прямо там, у двери, обхватив голову руками.
Тишина взорвалась тихим всхлипом с задней парты. Крупная девочка в очках вытирала слёзы ладонью.
Анна обвела взглядом класс. Стены больше не казались ей враждебными. Они были просто стенами старого кабинета. А перед ней сидели не монстры и не бунтари.
Это были просто дети.
Она вернулась к своему столу и взяла журнал. Руки больше не дрожали.
— Ну что ж... — её голос прозвучал спокойно и устало, но в нём была теперь какая-то новая, стальная нотка. — Раз уж мы заговорили о правде... Кто ещё хочет рассказать о своей вечной ночи?