Желтая полоса. На картах она обозначалась как геологическая формация, скучное пятно между Лхоцзе и Эверестом. В реальности это был ад, вывернутый наизнанку.
Крутизна здесь достигала пятидесяти градусов, а то и больше — глазомер отказывал, сознание отказывало, отказывало все, кроме животного инстинкта цепляться, держаться, не отпускать.
Мы ползли по ней несколько часов. Может, дней. Время здесь утратило свой привычный, человеческий ритм. Оно текло иначе — густо, медленно, как замерзающая смола. Каждое движение было вырвано у гравитации, каждый вдох — у разреженной пустоты.
Пальцы, обернутые в три слоя перчаток, потеряли чувствительность: я управлял ими как чужими, деревянными протезами, заставляя сжимать ледоруб, перехватывать веревку, цепляться за малейшие выступы.
Пасанг шел впереди. Его фигура в свете налобного фонаря казалась черной, вырезанной из самой ночи. Он двигался с той пугающей, почти нечеловеческой плавностью, с которой двигаются только те, кто родился в горах.
Я смотрел на его спину, на баллоны за плечами, на то, как ветер сдирает с его пуховки ледяную крошку, и думал: «Если он сорвется — я не успею. Никто не успеет».
— Ты как, сахиб? — его голос долетел до меня обрывком, искаженным маской и расстоянием.
— Дышу, — ответил я. Это было не совсем правдой. Я не дышал — я вырывал у пустоты каждый глоток, каждый жалкий, обжигающий кусочек воздуха, и этого было едва достаточно, чтобы не умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас.
— Хорошо, — сказал он. — Дыши. Скоро гребень.
Он не обманул. Желтая полоса кончилась. Не сменилась чем-то другим — просто кончилась, обрубилась, как лезвие гильотины. Вместо нее был гребень. Острее бритвы. Уже, чем та тропа, по которой мы карабкались последние два часа.
Он лежал перед нами, этот хребет, разрезая ночь надвое, — каменная спина дракона, застывшего в немом, яростном полете к вершине. По обе стороны от него уходила вниз бесконечная темнота — черная, бездонная, не знающая дна. А мы — на лезвии. Пять человек. Пять дрожащих точек на карте, нарисованной смертью.
Мы были связаны? Да. Тонкая, обледенелая веревка соединяла нас в единую цепочку — слишком хрупкую, слишком ненадежную для этого места. Но без нее мы бы рассыпались. Каждый сам по себе. Каждый — легкая добыча для ветра, что ждал своего часа в ущельях.
Пасанг ступил на гребень первым. Я видел, как его нога на секунду зависла в воздухе, как кошки искали опору на гладком, обточенном ветрами камне, как он перенес вес — медленно, плавно, словно танцуя с бездной. И когда его ботинок нашел точку опоры, я выдохнул. Не облегчение — скорее отсрочку.
— Шаг за шагом, — донеслось до меня. Это был не приказ. Это была молитва. — Только за мной. Не смотреть вниз.
Я шагнул. Гребень встретил меня своей жестокой, бескомпромиссной узостью. Мои ботинки едва помещались на нем; кошки скрежетали по льду, вмерзшему в скалу, высекая искры, которые тут же гасли в ледяном воздухе.
Слева и справа — пустота. Такая плотная, такая осязаемая, что, казалось, можно опереться на нее локтем. Но это была ложь. Ложь, которую шептала высота.
Петр за моей спиной дышал тяжело, с присвистом, и каждый его выдох обдавал мой затылок ледяным паром. Он был сильнее меня. И тяжелее. И каждый его шаг отдавался в веревке глухой, пугающей вибрацией.
— Петр, — прошептал я, не оборачиваясь, — тише. Ты меня раскачиваешь.
— Стараюсь, — ответил он, и в его голосе было столько же усталости, сколько и во всем моем теле.
Ветер стих. Это было первым предупреждением. Той самой тишиной, что страшнее любого воя. Она пришла, как возвращается забытое: внезапно, как провал, как затмение.
Воздух застыл. Заледенел. И в этой застывшей тишине я снова услышал свой пульс — гулкий, неровный, слишком громкий. Он отдавался в висках, в зубах, в кончиках пальцев, онемевших от холода.
— Стоп, — голос Пасанга прозвучал не громче выдоха, но эхом разнесся по гребню.
Он замер. Я замер. Все замерли. Мы стояли, вцепившись в перила, как в последнюю нить, и смотрели на него. На Пасанга. Он не обернулся. Его голова была запрокинута вверх, туда, где гребень терялся в звездной пыли. Я поднял глаза. И увидел.
Они были там. Три фигуры. Они шли навстречу. Сверху. По тому же лезвию. Их налобники — три бледных дрожащих пятна — двигались вниз с той же мучительной медлительностью, с какой мы ползли вверх. Встреча на узком гребне. Здесь, на высоте, где нет места даже ошибке, не было места и двоим.
— Пропустим, — коротко бросил Таманг из-за спины Петра, и его голос не терпел возражений. — Прижаться к скале. Карабины — на самостраховке. Не смотреть вниз.
Мы начали сдавать назад, сантиметр за сантиметром, ища карман, хоть какую-то ложбину, где можно было бы укрыться. Я нащупал выступ — узкий, обледенелый, едва шире моего ботинка.
Вжался в него, чувствуя, как скала давит в грудь, как холод просачивается сквозь пуховку, сквозь термобелье, сквозь кожу — прямо к сердцу. Петр навис надо мной, его дыхание запотевало на моем капюшоне. Снизу Таманг прижался к выступу, его лицо было каменным, непроницаемым.
Первая фигура поравнялась с Пасангом. Шерпа. Я узнал его по ярко-зеленой пуховке — из команды, что штурмовала вершину на день раньше. Но лица я не видел. Он шел, согнувшись, почти касаясь грудью снега.
Его движения были механическими, пустыми. Он не смотрел на нас. Он вообще никуда не смотрел. Просто ставил ногу, переставлял ледоруб, ставил ногу. Живой автомат, у которого кончилась душа.
— Пемба, — тихо сказал Пасанг, и в его голосе промелькнуло что-то, чего я никогда не слышал раньше. Узнавание. И горечь.
Зеленый комбинезон не ответил. Он прошел мимо, даже не замедлив шага, растворился в темноте за нашей спиной, и его налобный фонарь превратился в бледную угасающую точку. Пасанг смотрел ему вслед несколько долгих секунд. Потом его плечи дрогнули — один раз, едва заметно, — и он снова повернулся к гребню.
Вторая фигура проползла мимо меня. Альпинист. Европеец. Его маска была сдвинута, лицо — серое, как пепел, глаза — стеклянные, невидящие. Он дышал так часто, что, казалось, сердце его вот-вот лопнет. И он кашлял. Сухо, надрывно, выплевывая в воздух клубы пара, смешанного с кровью.
Я видел, как его руки трясутся, когда он перехватывает веревку. Видел, как его нога скользит по обледенелому камню, как он повисает на карабине, как несколько долгих бесконечных секунд болтается над бездной, прежде чем находит опору.
— Не смотри, — прошипел Петр мне в ухо, и его голос был полон того же ледяного ужаса, что и мой.
Но я смотрел. Я не мог не смотреть. Я видел его глаза. И в них было то же самое, что я чувствовал внутри себя. Предел. Тот самый, за которым — пустота.
Третья фигура… Она появилась из темноты медленно, как восходящая луна. Сначала — пятно света, потом — силуэт, потом — человек. Женщина. Она шла последней. Одна. Ее связка была пуста. Ее шаги были неуверенными, ноги подкашивались, и каждый новый шаг давался ей так, будто она тащила за собой всю тяжесть этого мира.
Когда она поравнялась со мной, она остановилась. Просто замерла, вцепившись в веревку, и уставилась на меня. Ее глаза были широко раскрыты, и в них, в этих глазах, не было ничего. Ни страха, ни боли, ни надежды. Только пустота. Та самая пустота, что зияет за восемью тысячами. Пустота, которая смотрит на тебя из ледяного зеркала и шепчет: «Отпусти».
— Где остальные? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, картонным.
Она не ответила. Она просто смотрела. А потом ее губы, потрескавшиеся, синие, шевельнулись.
— Внизу, — прошептала она. Голос был сухой, как шорох камней. — Они… остались. Сказали, что я должна идти. Что я… смогу. Но я не могу. Я не…
Она замолчала. Ее тело качнулось, и я понял: еще секунда, и она просто отпустит руки. Не сорвется. Не упадет. Просто разожмет пальцы и растворится в этой ночи, как тень.
— Держись, — сказал я, и в голосе моем не было уверенности, была только мольба. — Держись за веревку. Слышишь?
Она кивнула. Или мне показалось. Ее пальцы сжались на перилах с такой силой, что побелели костяшки. И она пошла. Дальше. Вниз. В темноту. Ее фигура таяла, становилась все меньше, пока не превратилась в бледное пятно, в дрожащий огонек, в точку. А потом и точка исчезла.
Я стоял, вжавшись в скалу, и смотрел туда, где только что был свет. В груди пульсировало что-то тяжелое, горячее — не адреналин, нет. Что-то другое. Что-то, чему нет названия на языке живых.
— Сахиб, — голос Пасанга вырвал меня из оцепенения. — Мы должны идти.
Я поднял глаза. Он стоял на гребне, его фигура чернела на фоне звездного неба, и в его голосе не было ни жалости, ни вопроса. Только констатация. Только холодная, жестокая необходимость.
— Идем, — ответил я.
И мы пошли. Потому что другого выбора не было. Потому что остановиться здесь — значит умереть. Потому что гора не прощает жалости. Она не прощает страха. Она не прощает ничего...
Вы прошли Желтую полосу вместе с автором. А что дальше? Ответ — в книге «Эверест. Дотянуться до Небес» (18+). Читать на Литрес
#альпинизм #Эверест #высота #горы #восхождение #вершина