В тот год август выдался чрезвычайно душным. Мы с мамой приехали в деревню к бабушке Юле, чтобы помочь по хозяйству. Обычно бабушка встречала нас у калитки ещё до того, как мы успевали выйти из машины — суетливая, говорливая, улыбающаяся.
Но в этот раз она сидела на лавке у крыльца, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Увидела нас, но не улыбнулась. Просто сказала глухо:
— Приехали… Ну вот и здорово!
— Мам, а где Геннадий? — спросила мама, вытаскивая сумки из багажника. Геннадий Смирнов - второй муж бабушки. Не мой родной дед, а так… приблуда, как говорила сама бабушка раньше, когда он был рядом.
Я сразу заметила, как бабушка дёрнулась. Морщинистая шея напряглась, пальцы вцепились в подол фартука.
— Уехал, — сказала она коротко. — Сказал, в город за запчастями, и пропал. И не звонит.
Мама вздохнула с плохо скрываемым облегчением. Все знали, что Геннадий гулял и поднимал на бабушку руку. Я сама пару раз видела синяки под её глазами, которые она прятала за темными очками.
— И правильно сделал, что пропал, — буркнула мама. — Околел бы где в канаве, туда ему и дорога.
Бабушка странно посмотрела на маму. Так смотрят на человека, который нечаянно обнародовал чужую тайну.
— Не поминай лихом, дочка, — тихо сказала она. — Грех.
Первые дни всё шло как обычно. Мы перемыли окна, перебрали картошку в погребе. Но я стала замечать странности. Бабушка Юля почти перестала спать. Я просыпалась ночью от духоты и видела её силуэт на фоне окна — она стояла и смотрела во двор. Не шевелилась, просто стояла, как столб.
А ещё она избегала одной части двора — заднего угла, где под старой яблоней находился колодец.
Колодец этот я помнила с детства. В нём всегда была холодная, чистая вода. Но теперь он выглядел будто бы заброшенным. А главное — бабушка зачем-то закидала его сухими ветками. Не просто закрыла крышкой, а натаскала туда толстых сучьев, старого хвороста, даже какие-то доски сверху набросала. Получился такой холмик мусора.
— Бабуль, а ты чего колодец ветками завалила? — спросила я как-то за обедом.
Вилка выпала у неё из рук.
— Высох, — ответила она, не глядя на меня. — Сор из него пошёл. Непригодный стал. Мало ли кто туда упасть может.
— Так надо бы заколотить наглухо, — встряла мама. — А то ветки — это не дело, они сгниют, всё равно провалишься. Настя, — обратилась она ко мне, — помоги-ка мне завтра доски найти, заколотим этот колодец к чертям.
Бабушка резко поднялась со стула.
— Не надо! — голос её сорвался на петушиный крик. Она перевела дыхание, поправила фартук. — Не надо, говорю. Мне так спокойнее.
Мама переглянулась со мной, но спорить не стала.
Той же ночью я проснулась от того, что мне захотелось пить. Горло пересохло, будто я наелась ваты. Я встала с кровати и пошла на кухню за водой. В доме было как-то непривычно светло. Огромная луна повисла над фруктовыми деревьями в саду, неестественно большая, жёлтая, с чётко прорисованными тёмными пятнами, похожими на высохшие кратеры. Свет от неё был не серебряным, как обычно, а каким-то болезненно-белёсым, выбеливающим всё вокруг до состояния старой фотографии. Этот свет заливал двор ровным, мертвенным сиянием, в котором не было места теням — только резкие, чёрные контрасты. Яблоня отбрасывала на землю не кружево листвы, а спутанную паутину сучьев, похожую на растопыренные пальцы.
Несколько секунд я, словно зачарованная, стояла и смотрела на это невероятное сияние небесного светила, затем вспомнила, зачем я шла на кухню. Проходя мимо бабушкиной комнаты, я заметила, что дверь открыта. Кровать была пуста, одеяло скомкано.
Я подошла к окну кухни, выходящему во двор, и замерла.
Бабушка Юля стояла у колодца. Она раскидала часть веток. В одной руке она держала фонарик, а другой… другой она что-то тянула из глубины. Я не сразу поняла, но там была верёвка. Та самая, что обычно крепилась к ведру. Бабушка тянула её, перехватывая руками, но двигалась странно — будто верёвка была непомерно тяжелой.
Она подтянула край верёвки и наклонилась внутрь. Я ждала, что она опустит ведро, наберёт воды. Но вместо этого она выпрямилась, вытерла лоб рукой и… начала закидывать ветки обратно.
Она делала это быстро, торопливо, как будто хоронила кого-то.
Мне стало не по себе. Я тихонько постучала костяшками по стеклу. Бабушка вздрогнула всем телом и обернулась. В свете фонарика её лицо было белым, как бумага, а глаза — чёрными провалами. Она посмотрела прямо на меня, и я отшатнулась.
Через минуту она вошла в дом. От неё пахло сыростью и тиной.
— Не спится? — спросила она спокойно, но я заметила, как дрожат её руки.
— Бабуль, а что ты делала у колодца?
— Проверяла, на месте ли ветки, — ответила она. — Вороны растаскивают.
Я не стала больше спрашивать, но уснуть уже не могла.
На следующее утро мама собралась в местный продуктовый. Я сказала, что пойду с ней, но на самом деле свернула к соседке, тёте Нюре. Та сидела на завалинке, лущила горох.
— Тётя Нюра, а вы Геннадия не видели? — спросила я, присаживаясь рядом.
Тётя Нюра перестала лущить горох и посмотрела на меня внимательно.
— Настюша! — тихо вздохнула она. — А вы когда приехали?
— Мы уже почти неделю здесь!
— И за это время он так и не появился? — прищурилась она.
Я отрицательно покачала головой.
Тётя Нюра оглянулась по сторонам, словно боялась, что кто-то подслушает, и зашептала:
— Тут такое дело, милочка. Я сама видела, как он в ночь уходил. Пьяный был, орал, матюгался. Бабушка твоя за ним выбежала. Я думала, опять бить начнёт. А он пошёл к колодцу, — она махнула рукой в сторону нашего двора, — и всё. Стихло. А утром смотрю — Юлька, бабулька твоя, колодец ветками заваливает. И с тех пор, — тётя Нюра понизила голос до шёпота, — с тех пор она по ночам к нему ходит. Разговаривает с кем-то. Я слышала.
У меня похолодели руки.
Я вернулась домой. Мама ещё не пришла. Бабушка сидела на кухне, пила чай с мятой. Я подошла к ней и села напротив.
— Бабушка Юля, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я знаю. Тётя Нюра всё рассказала. Геннадий не уехал. Он там, — я кивнула в сторону окна, за которым виднелась куча хвороста.
Бабушка не вздрогнула, не заплакала. Она поставила кружку на стол и долго смотрела на меня. В её глазах не было страха. В них была глубокая, вековая усталость.
— Он упал, — сказала она наконец. — Сам упал. Пьяный был, матерился, размахнулся на меня. Я отшатнулась, а он не удержался. Оступился. И полетел вниз.
— Надо было вызвать спасателей! — выдохнула я. — Бабушка, это же…
— Он сначала кричал, — перебила меня она, и её голос стал отстранённым, будто она видела это снова. — Кричал оттуда, снизу. Матерился, требовал, чтобы я бросила ему верёвку. Я бросила. Верёвку бросила. Но он не мог ухватиться — руки переломал, когда падал. Кричал он долго. Часа два. А потом… стих.
— Бабушка…
— Я сходила в дом, — продолжала она, не обращая на меня внимания. — Взяла фонарик, посветила вниз. Он лежал на дне. Глаза открытые. Вода по самую шею. И смотрел на меня. Смотрел и шевелил губами. Ещё живой был. Я думала, если ветками закидать, то… то быстро всё кончится. Не надо будет ему мучиться. И мне не надо будет слушать, как он зовёт.
Она замолчала.
— А потом, — тихо сказала я, вспомнив её ночные бдения, — ты пошла его проведать.
Бабушка медленно кивнула.
— Он теперь не кричит. Он просит. Голосом таким тихим, склизким. Просит выпустить его. Говорит, что простил меня. Говорит, что больше не будет бить. — Она усмехнулась. — Он и при жизни так говорил, после каждого раза.
Я встала из-за стола. Меня тошнило.
— Я скажу маме. Мы вызовем полицию.
— Не надо, — вдруг твёрдо сказала бабушка. В её голосе появились стальные нотки. — Не лезьте. Это моя ноша.
— Но это же преступление! — почти закричала я.
Бабушка посмотрела мне в глаза, и я увидела в них то, что заставило меня замолчать. В них был не страх наказания. В них была та же темнота, что и в колодце.
— Вчера ночью, — сказала она медленно, — когда я подошла к колодцу, он уже не просто просил. Он встал. Я светила фонариком, а он стоял там, внизу, по колено в воде. С мокрой головой. И смотрел на меня. И тянул руку. Руку, которую он на меня поднимал. — Она перекрестилась широким крестом. — А сегодня я пришла — он выше. Он поднялся выше. Он держится за камни.
Я медленно повернула голову к окну. На улице было светло. Солнце отражалось в стёклах. Но из-под кучи сухих веток, из-под досок, из глубины старого колодца, мне показалось, что я слышу звук. Мокрый, чавкающий звук.
Как будто кто-то мокрыми пальцами скребёт по бетону.
Снизу вверх.
Одна ветка на самом верху кучи дрогнула и чуть сдвинулась в сторону.
— Маму зови, — вдруг прошептала бабушка, вскакивая. Лицо её исказилось ужасом. — Беги за мамой! И звоните! Зовите всех!
Я бросилась к двери. А когда обернулась, бабушка Юла уже стояла у колодца, вцепившись в край крышки, и смотрела вниз. И я готова поклясться, что оттуда, из глубины, тянулась белая, распухшая рука, хватающая её за подол фартука.
В тот день приехала полиция. Колодец откачали. Но на дне не нашли ничего, кроме старого ведра, ржавой цепи да чёрной, мутной жижи.
Бабушку увезли в больницу. Она всё повторяла про руку и про то, как он "вылез на свет".
Врачи сказали, что у бабушки помешательство на нервной почве...
Геннадия так и не нашли. Говорили, что он уехал в другой город и затерялся там среди бездомных. Но я до сих пор не могу спать спокойно в деревенском доме. Особенно в августе, когда ночи душные и безветренные. Потому что иногда, если приложить ухо к земле у старого колодца, можно услышать глухой, ритмичный стук. Будто кто-то, находясь глубоко под землёй, медленно, метр за метром, пробивает себе путь наверх, перебирая мокрыми пальцами глину и корни яблонь.
И однажды, я знаю, он достучится...
Эта история - художественный вымысел. Все совпадения с реальными персонажами случайны.
#страшныеистории#мистика