Светка Кармышева знала, что она трепло. Знала с детства. Пыталась когда-то себя одёргивать, прикусывать язык, считать до десяти — но к тридцати годам окончательно смирилась. Рот у неё не закрывался вообще. Никогда. Тишина и спокойствие вокруг вызывали у неё что-то вроде аллергии: начинали потеть ладони, подрагивало колено, а внутренний голосок тут же подкидывал очередную тему. И Светка послушно озвучивала всё, что приходило ей в голову.
Вообще всё.
— …а потом я пришла домой и порезалась. Шучу, шучу! Эта история для яслей. Я выжрала полбутылки коньяка с колой и отправила ей фотку своей жирной задницы. Ну а что? Можно было, конечно, повести себя по-взрослому и забить. Но поцарапать ему ключом машину — это было та-а-ак приятно. А зеркало боковое я вообще с ноги вынесла. Ну и потом сделала то, что всегда делаю, когда мне хреново…
Пауза. Собеседник думает: может, пронесёт?
— Сожрала килограмм мороженого. Не переживай, я потом всё обратно вырвала. Фигуру-то беречь надо, правда? А вообще я была в такой ярости, что могла бы эту суку прямо там задушить. Вот прямо схватить руками за горло — и давить, пока глаза не вылезут. Но вместо этого просто загадала, чтобы у неё рак прямой кишки нашли и она усохла к чертям.
Светка не замечала, как люди вокруг неё каменели. Не видела, как у них стекленели глаза. Её потребность влезть в любой разговор, подхватить любую тему, ляпнуть что угодно — это действовало на окружающих примерно как тереть наждачкой открытую рану. Люди начинали искать глазами выход. Придумывали срочные дела. Вспоминали о несуществующих телефонных звонках.
— Но я ещё до самого-то страшного не дошла! Ой, ну ладно, в другой раз тогда. Надеюсь, у тебя бабушка не умрёт. Звони!
И так по кругу. Бесконечная карусель безумия. Её дикие комментарии вгоняли людей в ступор, а этот ступор образовывал бесконечную паузу в разговоре, которую Светка тут же заполняла ещё более безумными репликами. А те цеплялись за другие мысли, и всё это протухало быстрее, чем забытые в багажнике креветки в июльскую жару.
Серёга с её работы делал пародию на неё — просто один в один. Гнусавые интонации, нервная жестикуляция, бегающий взгляд. Весь офис рыдал от смеха. Когда Светка разглагольствовала о чём-то совершенно неважном — а разглагольствовала она всегда — коллеги за её спиной корчили рожи и беззвучно повторяли за ней слова. Развлечение было бесплатное и неиссякаемое.
Её мама, Галина Семёновна, была единственным человеком на земле, который мог выносить этот словесный понос. Потому что Галина нашла лайфхак: она убавляла громкость на своем слуховом аппарате и разыгрывала из себя глухую старушку, как только дочь появлялась на пороге. Помогало не на все сто процентов, но хотя бы делало визиты терпимыми.
Никто же не говорил про безусловную симпатию.
Светка была, по сути, одна на этом свете. Она понятия не имела, что о ней думают окружающие. Не догадывалась, насколько одинокое существование она влачит. Ни у кого не хватало ни смелости, ни элементарной порядочности сказать ей правду в лицо. Да и как начнёшь такой разговор? Звучит же глупо, правда? Как она может не знать, что её не переносят? Ну… самообман — это болезнь, которой все мы рано или поздно заболеваем.
А Светке давно пора было лоб в лоб столкнуться с реальностью.
***
Солнце нещадно жарило в тот день, когда ей исполнилось сорок. Она проснулась от того, что на тумбочке отчаянно надрывался телефон — звонил, звонил, звонил.
— Алё… — просипела она. — Мам, доброе утро…
— С днём рождения тебя! С днём рождения тебя! С днём рож—
— Мам. Мам, хватит. Можно без песенки, хотя бы в этом году? У меня жуткие колики, я три дня в сортир по-большому не могу сходить, так что сегодня не самый лучш—
Галина резко оборвала дочь.
— Господи, Светлана. Тебе же сорок лет сегодня. Может, пора уже научиться фильтровать базар? Никто не хочет слышать каждую мысль, которая забредает в твою башку.
— Мам, ты чего? Что на тебя нашло? Ты ругаешься как сапожник.
— А вот тебе ещё в догонку, Светлана. Заткни. Свой. Поганый. Рот!!!
Гудки.
Светка села на кровати и уставилась на экран. На надпись «Вызов завершён». Она не могла поверить в то, что только что услышала. Сидела в полном оцепенении. А потом внутри что-то кольнуло — злость, какой она не чувствовала уже много лет, поднялась откуда-то из живота и ударила в голову.
Она вскочила и швырнула телефон в стену. Купленный всего две недели назад «Сяоми» разлетелся на куски. Мгновенное сожаление накрыло её, пока она стояла на коленях, собирая осколки, которые уже никогда не станут телефоном. Странное ощущение: Светка не помнила, когда последний раз о чём-то жалела. Неспособность видеть мир другими глазами была одновременно и благословением, и проклятием.
И это проклятие скоро проявит себя в полной мере.
Но первый шок уже начал рассасываться. К тому моменту, когда она вышла из душа и собралась, ссора с матерью казалась мелкой неприятностью — так, икнулось разок. День рождения ещё можно было спасти. Особых планов не было — разве что заглянуть в бар за углом, где именинникам наливали бесплатный коктейль.
Но сначала — салон связи. Нужен новый телефон. А потом она позвонит маме и даст ей допеть эту дурацкую песенку.
***
На дороге в тот адски жаркий день творилось чёрт знает что. Три встреченных подряд водителя давили на клаксон и орали в её сторону что-то неразборчивое. Светка списала это на нетерпеливость — ну подумаешь, ехала слишком аккуратно, не всем же это нравится. Если бы она расслышала, что именно они ей кричали, то, пожалуй, потеряла бы сознание прямо за рулём.
Через несколько минут она припарковалась у салона «МТС» на Кутузовском, чувствуя себя на удивление бодро для человека, которому сейчас предстоит яростно ругаться с консультантом по поводу гарантии.
Несколько покупателей и сотрудников подняли глаза, когда она вошла. Светка решила, что это нормально — люди всегда реагируют на звук. Дверь звякнула, вот все и посмотрели. Но взгляды не отвели. Они смотрели на неё. Неотрывно. Мутными, будто подёрнутыми плёнкой глазами.
Светка шла мимо витрин к стойке обслуживания, когда все, кто был в магазине, начали стягиваться к этой стойке. Один парень в дальнем углу буквально подбежал трусцой — как футболист, спешащий в общую кучку на поле.
Одиннадцать человек. Незнакомые люди. Они сбились в плотную группу и о чём-то перешёптывались. Время от времени кто-нибудь высовывал голову из этого бормочущего клубка, впивался в неё взглядом — и нырял обратно.
Прошла минута. Может, полторы. Потом они разомкнулись и выстроились в шеренгу — плечом к плечу, как перед командной игрой.
Высокий сотрудник с кустистыми чёрными бровями нехотя шагнул к Светке. Она чуть не ляпнула что-то про сросшиеся брови — уже формулировала в голове шутку — когда у неё вдруг заложило уши, как в самолёте при наборе высоты.
— Чем можем помочь? — спросил он безо всякого энтузиазма. Зрачки у него были до предела расширены — радужки было почти не видно.
Светка полезла в сумку и достала пакет с останками телефона.
— Я разбила телефон. Хочу заменить.
Парень взял пакетик с брезгливым хмыканьем и передал его девушке-консультанту. Та подошла к урне и выбросила его. Демонстративно отряхнула руки. Повернулась к Светке и одарила её таким взглядом, от которого бы в мгновение скисло молоко.
Кустобровый посмотрел Светке прямо в глаза, нахмурился и сказал:
— Думаю, тебе пока лучше по старинке обойтись. Без телефона.
Светка занервничала. И ответила единственным способом, который знала:
— Когда вы так хмуритесь, ваши брови почти соприкасаются. И знаете что — мне кажется, они созданы друг для друга. Хватит брить переносицу. Дайте им соединиться. Будьте смелым, будьте особенным — примите стиль «монобровь».
Кустобровый с отвращением скривился и схватил её за левую руку. Девица, выбросившая телефон, подскочила сзади и вцепилась в правую. Светка дёрнулась — бесполезно, хватка была стальная.
— Вы что делаете?! Пустите немедленно!
Они приподняли её. Каблуки заскрежетали по плитке. Тот парень, что подбежал последним, услужливо распахнул дверь. Парочка вышвырнули Светку прямо на тротуар.
Она пошатнулась, развернулась, открыла рот — то ли чтобы возмутиться, то ли просто спросить «что происходит?» — но все, кто был в магазине, хором, в унисон, как церковный хор из ада, произнесли:
— Заткни е*ало, Светлана!
Кустобровый — на бейджике которого было написано имя «Кирилл» — закрыл дверь и запер замок. Показал ей через стекло два средних пальца. Сделал воображаемый плевок. И отвернулся.
Светка стояла на тротуаре, глядя ему в спину. Он встал у двери, как часовой. Руки у неё дрожали. Она полезла в сумку за сигаретой, нащупала пачку, сунула одну в рот, щёлкнула зажигалкой — раз, два, три. Не работает. Зашвырнула зажигалку через всю парковку и закричала — так, будто увидела отрубленную голову, катящуюся ей под ноги.
Крик быстро перешёл в рыдания. Она сползла по дверце машины и села на раскалённый асфальт.
Унижение. Растерянность. Злость — дикая, зашкаливающая злость.
Но больше всего — страх.
Она не понимала, что происходит. Что-то сдвинулось в этом мире. Что-то было не так — глобально, фундаментально не так.
В ушах появился звук — щёлканье, шипение, как будто радиостанция пытается поймать частоту. Потом звук стих до низкого гула. А потом разорвался пронзительным звоном.
Она схватилась за уши.
В этот момент мимо медленно проехала «Лада Веста» — семья из четверёх человек, искала место для парковки. Все четверо одновременно повернулись к ней и крикнули хором:
— Заткнись, Светлана!
Девчонка лет шести с косичками пропела звонким голоском:
— Заткнись-заткнись, а то смотри! Язык прикусишь — раз, два, три!
Мальчишка лет восьми на заднем сиденье смотрел на неё из окна и медленно водил указательным пальцем по горлу. Слева направо. С жуткой ухмылочкой. Глаза у него были мутные, остекленевшие.
Светка смотрела, как «Веста» повернула в следующий ряд. Вскочила, залезла в машину, когда увидела, что они разворачиваются и едут обратно. Мотор взревел. Звон в ушах сменился на то, как семья радостно поёт хором:
— Мы едем-едем-едем в далёкие края!
Светка рванула задним ходом так, что завезжала резина, воткнула передачу и вылетела с парковки. Оглянулась: «Веста» заняла её парковочное место.
Она выскочила в поток. Через минуту кто-то без поворотника перестроился в её ряд, чуть не зацепив крыло. Рука потянулась к клаксону — и звон в ушах тут же вернулся. Она убрала руку. Звон стих.
***
Светка чувствовала себя оторванной от реальности. Как будто кто-то обрезал все канаты, которые привязывали её к миру. Ей нужен был кто-то — поговорить, выговориться, хотя бы просто вывалить на кого-нибудь весь этот ужас. По радио заиграла какая-то песня. Она начала ему подпевать. Это всегда её успокаивало.
Дорога домой прошла спокойно. Без происшествий. Почти нормально.
У подъезда она увидела, что недавно въехавший сосед занял её парковочное место. В её день рождения — одна пощечина за другой. Хватит!
Она припарковалась на место, где обычно парковался он. Выскочила из машины. Влетела на второй этаж. Задыхаясь, заколотила в его дверь.
Дверь распахнулась.
— Ну что, что за шум… А, это Вы. Чего надо?
Светка впилась в него взглядом.
— Какого хрена ты встал на моё место?!
Невысокий, лысеющий мужик засмеялся и начал закрывать дверь.
— Ой, простите, я припарковался на ваше место? Сейчас переставлю, не…
— Не надо, — прошипела она, перебив мужика. — Я встала рядом.
— Что ты сказала?!
Он рывком распахнул дверь и шагнул к ней. Она отступила.
— Нет, подожди-ка. Рядом было свободно? И ты всё равно устроила скандал?
Ещё шаг. Она отступила к своей двери.
— Ты конченая, Светлана!
Её желание огрызнуться увяло. То ощущение — что мир изменился — вынырнуло откуда-то из глубины, хватая ртом воздух.
— Откуда вы знаете моё имя? Откуда все знают моё имя?!
Ей нужно было оказаться за своей дверью. Немедленно! Она метнулась к квартире, не сводя с мужика бешеного, перепуганного взгляда, и начала ковырять замок трясущимися руками.
Он пошёл к ней. Шел не прямо, а зигзагом, нарочито медленно, как пьяный, играющий в страшную игру.
Светка ворвалась внутрь, захлопнула дверь, повернула замок.
Тук-тук-тук-тук-тук — раздалось за дверью, в ритме считалочки.
Она прижалась к глазку.
По ту сторону был огромный налитый кровью глаз. Он смотрел прямо на неё. Стеклянный. Мёртвый. Как будто на неё смотрел зомби из ужастика.
— Тебе нужно научиться закрывать свой поганый рот, Светлана Кармышева. Твою мать зовут Галина Семёновна Самсонова. У тебя две сестры и брат. Мне адреса их продиктовать? Я знаю, где они живут. Это не пустые слова. Яша живёт на Вишнёвой улице. Ленка с Настей снимают квартиру вместе в Люберцах, пока Настя после операции на колене восстанавливается. Много болтать тебе больше не позволят, так что рекомендую тебе заткнуть свою поганую пасть.
Глаз отплыл от глазка. Через мгновение раздался хлопок соседской двери.
Светка сползла по двери на пол. Закрыла глаза. Звон в ушах стих до тихого шипения, потом исчез совсем.
***
Она очнулась через пару часов. Всё так же сидела на полу, спиной к двери. Встала. Повернула замок. Приоткрыла дверь на ладонь. Выглянула.
И с криком отшатнулась — сосед стоял прямо перед ней.
Он отступил, поднял руки ладонями вперёд.
— Ой, прости, не хотел Вас напугать.
Она вцепилась в дверь и открыла рот, чтобы приказать ему оставить её в покое — и звон мгновенно вернулся. В белках его глаз начала формироваться мутная пелена, пронизанная кривыми красными прожилками.
Светка закрыла рот, не произнеся ни звука. Звон прекратился.
Сосед почесал затылок. На секунду показался растерянным. Его глаза прояснились, вернулись к обычному серому цвету.
— Я это… извините. Задумался что-то. — Он слегка покраснел и взял себя в руки. — Хотел перед вами извиниться, что встал на Ваше место. Не знаю, что на меня нашло. Больше этого не повторится. Обещаю.
Светка стояла. Хватка на двери чуть ослабла. Она пыталась совместить этого нормального вежливого мужчину с тем маньяком, который два часа назад угрожал её семье.
Она натянула улыбку на лицо и приоткрыла дверь шире.
— Мы, наверное, должны были познакомиться ещё несколько месяцев назад, но лучше поздно, чем никогда. Я Павел.
Он улыбнулся — вполне симпатично — и протянул руку. Но пожала её вяло.
— Светлана.
Молчание длилось секунд двадцать. И что удивительно, за всё это время, внутренний голосок ни разу не пытался подтолкнуть её говорить. Она стояла, слегка наклонив голову, и смотрела на него, пряча ужас и растерянность за кривой улыбкой.
Павел дёрнул плечом в сторону своей квартиры. Повернулся к ней. Неловко улыбнулся. Отступил к перилам.
— Ну… ладно. Увидимся. Спасибо за понимание. Пока.
Развернулся, дошёл до своей двери и скрылся за ней.
Светка закрыла дверь и вдохнула так глубоко, словно не дышала несколько часов.
***
Позже она спустилась за почтой — увидела из окна, что почтовая машина припарковалась у подъезда. Хотелось сделать что-то привычное, рутинное, нормальное. Что-то, в чём не будет никакой трагедии.
Почтальон — коренастый мужик в синей куртке — сидел на корточках, раскладывая письма по ящикам.
— О, здрасте, — сказал он, не поднимая головы. — Сто девятая, да?
Светка подумала о двух женщинах из подъезда, к которым он бегал по очереди, и прикинула, знают ли они друг о друге. Вопрос уже формировался в голове, когда почтальон вдруг вздрогнул — резко, всем телом, как будто его ударило током. Схватился за открытую дверцу почтового ящика, словно чтобы удержаться на ногах. Потом рванул дверцу так, что она осталась в его руке. Он встал и бросил её на пол.
Резкий звон металла по кафелю.
Светка пискнула и вжалась в угол.
Он повернулся к ней и погрозил пальцем.
— Ай-яй-яй, Светлана. Ты ведь собиралась что-то сказать, правда?
— Нет… — всхлипнула она. — Клянусь, я ничего не…
Зрачки почтальона сжались в мелкие точки. Белки закрутились молочно-белыми водоворотами.
— Думаешь, нам можно соврать? Тц-тц-тц, Светлана. Ты плохо учишься. Может, поэтому тебя и выперли из универа? Ты когда-нибудь пробовала подумать, прежде чем открыть рот? Нет? Мы так и думали. Иначе нас бы здесь не было.
Светка рванула к лестнице и не оглядываясь побежала вверх. Снизу, из подъезда, донеслось эхом:
— Следующий наш визит будет последним. Так или иначе. Постарайся это запомнить. С днём рождения, Светлана.
***
Она просидела в квартире до конца выходных. Каждый раз, когда пыталась обдумать происходящее, звон в ушах глушил мысли. Тогда она стала повторять про себя как мантру:
Я не думаю плохого. Я молчу. Я не думаю плохого. Я молчу.
Помогало. Звон отступал.
Музыка тоже помогала. Она включила Ваенгу — и острые края измочаленных нервов чуть-чуть сгладились.
Написала начальнику, что не может выйти в понедельник. Но тот настоял — если не заразная и не при смерти, будь добра явиться. Светка хотела ему соврать, но в ушах защекотало, и мысль тут же испарилась.
На работе она держала голову опущенной. Изображала, что у неё болит горло, — чтобы не разговаривать. Никто не замечал, что её колотит озноб. Она подскакивала от каждого звука — но никто её больше не комментировал.
Неделя прошла без инцидентов. Вторая тоже.
Люди начали замечать новую Светку. Тихую, спокойную, внимательную. Она перестала перехватывать разговоры и начала слушать. Её поразило, как далеко можно зайти, просто кивая или качая головой. Внутренний голосок перестал подталкивать болтать-болтать-болтать, и никто даже не спрашивал, почему она молчит.
Зачем портить приятно, верно?
За несколько месяцев люди перестали терпеть Светку и начали её любить. Коллеги стали звать её на посиделки после работы, но она вежливо отказывалась — не доверяла себе под алкоголем. Сболтнуть или подумать что-то не то и трезвой было непросто, а уж выпившей…
По пятницам компания из офиса ходила в караоке-бар на Тверской. Откуда-то пошёл слух, что Светка потрясающе поёт. Видимо, сама же когда-то проболталась за три года безостановочной трепотни. Коллеги упрашивали и упрашивали. А Светка представляла себе бар, набитый пьяными людьми со стеклянными глазами, и её до костей пробирал страх.
Она продержалась ещё несколько недель уговоров, но в конце концов они перестали принимать «нет» за ответ. А от дальнейших отказов в ушах снова начинался звон.
***
Светка тихонько сидела в углу, потягивая имбирный эль, кивала время от времени и не сводила глаз с выхода. Дверей было две — парадная и чёрный ход в конце зала. Коллеги не отставали: «Ну давай, Свет! Покажи нам свой голос!» Подсовывали ей книжку с песнями — она каждый раз отодвигала её обратно, беззвучно артикулируя: «Нет, спасибо».
Тогда решили: она споёт, только если споют все. И начали — один за другим выходили на сцену и убивали своим воем хорошие песни. Светка не могла придумать ни одного аргумента против их пьяной логики — от одной попытки в ушах неприятно загудело. Она просто сидела и нервничала всё сильнее, по мере того, как её очередь приближалась.
Серёга кинул ей в колени книжку, уходя на сцену уничтожать «Группу крови» Цоя. Светка полистала страницы и выбрала «Мне нравится» Пугачёвой. Ожидая, что уши заложит, она заполнила бумажку с заявкой и передала Серёге, когда тот вернулся со сцены под жидкие хлопки.
Уши не зазвенели. Даже не щекотнуло.
Наконец объявили её имя. Она изобразила, что хочет сбежать — повернулась к двери и замерла, коллеги не дали ей уйти. Маринка из бухгалтерии заплетающимся языком выдала:
— Тащи свою задницу на сцену, солнышко!
Светка нехотя поднялась и потянулась к микрофону. Он взвизгнул — она чуть не упала. Перевела дух. Сжала микрофон обеими руками, посмотрела в зал.
И запела.
— Мне нравится, что вы больны не мной… Мне нравится, что я больна не вами…
Уже несколько месяцев она не произносила столько много слов подряд. Коллеги смотрели на неё с восторгом, потягивая коктейли. Светка закрыла глаза, сняла микрофон со стойки и отдалась песне целиком — слова лились через неё, сквозь неё.
Она поняла. Пока она делает только то, что от неё ждут, — пока молчит, — она доживёт до следующего дня рождения. Она знала: если продержится год, то, может быть, ТЕ, кто её преследует, отстанут. Может, их последний визит будет визитом прощания.
Песня закончилась.
Бар затих. Тишина — густая, пугающая.
Светка покосилась на чёрный ход. Он казался ужасно далёким. Она не успеет добежать.
И тут какой-то мужик в углу — пьяный, счастливый — резко оборвал эту тишину:
— Это было охренительно!
Зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистнул. Кто-то заорал «Браво!»
Светка повернулась к залу и посмотрла на лица — разгорячённые, пьяные, принимающие, нормальные лица. Ни одного стеклянного взгляда. Ни одного мутного зрачка.
Впервые за много месяцев она позволила себе улыбнуться. Улыбнуться по-настоящему.
В ушах было тихо.
Звон вернулся только через неделю. Тихий, почти ласковый, словно напоминание. Светка сидела на кухне и смотрела в окно. На карнизе за стеклом сидел голубь и смотрел на неё одним глазом — неподвижным, молочно-белым, с кривыми красными прожилками.
Она отвернулась и допила свой чай.
Молча.