Максим верил, что в любви главное родство душ и первые два года с Алёной были доказательством этой теории. Они могли часами обсуждать арт-хаусное кино, вместе ходили в походы и достраивали фразы друг за друга. Алёна была его «человеком» — тёплой, смешливой, невероятно умной.
Но был один нюанс, который Максим поначалу прятал в самый дальний ящик своего сознания. Его эстетический компас всегда указывал на «север» — на хрупких, почти прозрачных девушек с тонкими щиколотками. Алёна же была другой. Крепко сбитая, «фигуристая», она никогда не вписывалась в его личный стандарт красоты.
— Макс, ты опять на диете? — смеялась она, глядя, как он уныло ковыряет салат. — Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от вкусных блинчиков!
Он улыбался в ответ, но внутри что-то предательски сжималось. Последние полтора года Алёна начала, как выразился бы спорсмен, «набирать массу». Совсем немного, каких-то пара сантиметров в талии, чуть мягче стали плечи. Но для Максима эти сантиметры превратились в непреодолимую стену.
Он пробовал всё. Дарил абонементы в лучший фитнес-клуб города («Там бассейн шикарный, Алён!»), забивал холодильник сельдереем и даже покупал те самые «чаи для снижения веса», которые она со смехом передаривала подругам.
— Послушай, — однажды мягко сказала она, когда он в очередной раз завел разговор о совместных пробежках. — Я здорова. Мне комфортно в моём теле и не хочу тратить свои выходные на тренажёры только потому, что тебе нравятся картинки из журналов. Ты ведь любишь меня, а не мой индекс массы тела?
Максим промолчал. Он смотрел на её лицо — такое родное, красивое и чувствовал пугающее бессилие. Его совесть, обычно кристально чистая, начала подавать сигналы тревоги. Проходя мимо стройных девушек в парке, он ловил себя на том, что провожает их взглядом до тех пор, пока шея не начинает болеть.
«Я люблю её, — твердил он себе. — Но почему же мне так не хватает этой стройности? И как долго я смогу держать себя в руках, прежде чем начну искать её на стороне?»
Он решил предпринять последнюю, самую отчаянную попытку изменить ситуацию, не подозревая, что это приведет к совершенно иному результату.
Вечером Максим вернулся домой с тяжёлым пакетом и решительным выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. В этом пакете, который Максим принёс домой, не было ни цветов, ни деликатесов. Там лежали кухонные весы, набор контейнеров для раздельного питания и распечатанный план тренировок, составленный по советам из интернета. Он решил: раз мягкие уговоры не действуют, он возьмет её дисциплину на поруки.
— Алёна, я серьезно, — он выкладывал пластиковые коробки на стол, словно боеприпасы. — Мы вместе уже три с лишним года. Я хочу, чтобы мы были красивой парой. Я и сам запишусь, будем бегать по утрам. Давай попробуем месяц? Всего один месяц строгой дисциплины.
Алёна, которая в это время спокойно читала книгу в кресле, медленно подняла глаза. В её взгляде не было ни ярости, ни обиды — только бесконечная, тихая усталость.
— Максим, ты сейчас похож на менеджера по продажам, который пытается впарить мне товар, который мне не нужен, — она вздохнула и закрыла книгу. — Я не проект по методике похудения, я живой человек. Ты покупаешь мне чаи, которые я не просила, и тащишь в зал, когда я хочу в театр. Тебе не кажется, что ты любишь не меня, а ту картинку, которую нарисовал в своей голове?
— Я забочусь о тебе! — вспылил он, хотя в глубине души знал, что лукавит. — О твоём будущем, о твоём здоровье...
— Ложь, — отрезала она. — Моё здоровье в порядке. Тебе просто стыдно, что у твоей девушки нет «просвета» между бедрами. Ты заглядываешься на худых и спортивных девочек в парке, Макс. Думаешь, я не замечаю этого? Твои глаза кричат об этом каждый раз, когда мы выходим на улицу.
Вечер прошёл в тяжёлом молчании. Максим демонстративно жевал варёную куриную грудку, а Алёна просто ушла в другую комнату.
Следующие две недели превратились в изнурительную психологическую дуэль. Максим стал «полицейским калорий». Он провожал взглядом каждый её кусок хлеба, он тяжёло вздыхал, когда она отказывалась от вечерней прогулки в пользу сна. Он думал, что своим неодобрением «стимулирует» её.
Но результат оказался неожиданным. Алёна так и не начала худеть. Напротив, она стала какой-то замкнутой, тихой и немного чужой. Раньше их дом был наполнен смехом, теперь же в нем поселилось напряжение, которое можно было резать ножом.
Однажды Максим вернулся домой раньше обычного. В прихожей пахло чем-то удивительно вкусным — корицей и яблоками. Он прошёл на кухню, ожидая увидеть Алёну за поеданием «запрещёнки», готовясь прочитать очередную лекцию.
Но Алёны на кухне не было. На столе стоял свежеиспеченный пирог и записка, написанная её аккуратным почерком.
«Макс, я поняла одну вещь. Ты прав — ты действительно заслуживаешь ту, на кого будешь смотреть с восхищением, а не с критикой в глазах. Но и я заслуживаю того, кто будет любить меня целиком, а не по частям, любить такой, какая я есть. Пирог твой любимый, ешь спокойно — я в нём калории не считала».
Сердце Максима пропустило удар, когда он увидел, что в шкафу не хватает её дорожной сумки и её вещей.
Записка выпала из ослабевших пальцев Максима. В квартире воцарилась пугающая, неестественная тишина. Запах яблочного пирога, который всегда ассоциировался у него с уютом и домом, теперь казался удушливым. Он бросился в спальню, распахнул шкаф — половина вешалок оказалась пуста. Её любимый бирюзовый халат, пушистые тапочки, куча мелочей с прикроватной тумбочки — всё исчезло.
Алёна ушла. Не со скандалом, не с битьем посуды, а тихо и решительно, оставив ему напоследок его любимое лакомство.
Максим сел на кровать, обхватил голову руками. В голове набатом стучала одна мысль: «Я же люблю её. Как я мог довести до этого?». Картинки стройных девушек, которые ещё вчера казались пределом его мечтаний, вдруг померкли. Они были безликими, чужими. В них не было той искры, того тепла, которое дарила ему Алёна. В них не было их общих шуток, походов, разговоров до рассвета.
Он вспомнил её взгляд — усталый, полный разочарования и прощания. Он понял, что своим неодобрением, своими придирками и скрытой агрессией он медленно убивал в ней самое главное — уверенность в том, что её любят просто так, за то, что она есть.
— Какой же я идиот, — прошептал он в пустоту комнаты.
Он схватил телефон, набрал её номер. Долгие, мучительные гудки. Она не отвечала. Он написал сообщение, другое, третье... «Прости», «Я был не прав», «Вернись, пожалуйста, я всё понял». Тишина.
Прошла неделя. Максим жил как в тумане. Работа валилась из рук, пирог зачерствел на столе, кухонные весы пылились на полке. Он выходил на улицу и уже больше не смотрел на прохожих мимо стройных девушек. Его взгляд искал только одну — с чуть мягкими плечами и весёлыми искорками в глазах, но её не было.
В пятницу вечером он сидел в баре, уставившись в бокал с пивом. К нему подсел старый друг, с которым они не виделись пару месяцев.
— Ого, Макс, ну ты и сдал, — протянул тот. — Что стряслось? С Алёной проблемы?
Максим, не выдержав, выложил всё как на духу. И про свои «стандарты», и про абонементы, и про записку. Он ожидал сочувствия, но друг лишь криво усмехнулся.
— Слушай, — сказал он, — ты ведь всегда был перфекционистом. Но в любви это не работает. Ты пытался её «починить», как сломанную машину, а она была живым цветком. Ты просто не ценил то, что имел, пока не потерял, а теперь сидишь и жалеешь себя.
Слова друга подействовали как холодный душ. Максим понял, что всё это время он думал только о своём комфорте, о своих желаниях. Он не видел в Алёне личность, он видел только объект для «улучшения».
Он вышел из бара и пошёл пешком через весь город к дому её родителей. Он знал, что она, скорее всего, там. Ему было страшно, стыдно, но он знал, что должен сделать это. Не ради того, чтобы вернуть её, а ради того, чтобы просто попросить прощения. И предложииь дальше жить вместе без условий и намёков на диеты.
— Алёна, — прокричал он, стоя под её окнами в свете одинокого фонаря.
Он нашёл небольшой камушек и запустил в стекло её комнаты. Стекло звякнуло, и створка окна медленно поползла вверх. В проёме показался силуэт Алёны. На ней был тот самый смешной свитер с оленями, который Максим просил выбросить за его старость и нелепость. В свете фонаря её лицо казалось бледным, а глаза неестественно блестящими. Она долго молчала, просто смотрела на него сверху вниз.
— Ты пришёл только сейчас? — её голос прозвучал тихо, но отчётливо в ночной прохладе. — Спустя неделю? Когда я уже почти поверила, что я просто бракованный товар в твоей идеальной жизни?
— Я идиот, Алён, — Максим сделал шаг ближе к стене дома, задрав голову. Шея затекла, но ему было плевать. — Я думал только о своих дурацких «стандартах». Я не замечал тебя, твою улыбку, твой смех, то, как ты готовишь этот чертов пирог... Я ценил обёртку, а потерял конфету. Прости меня, пожалуйста. Не ради того, чтобы вернуться, просто, чтобы ты знала.
Алёна снова замолчала. Она перебирала пальцами край подоконника, и Максиму показалось, что он слышит, как бьётся её сердце. В этом молчании решалась судьба не просто их отношений, а их самих, как личностей.
— Кстати, весы твои я выбросила прямо в мусоропровод. С таким грохотом они летели, ты бы слышал, — вдруг сказала она, и в её голосе проскользнула слабая, едва заметная искорка той самой прежней Алёны.
Максим непроизвольно улыбнулся. Это была первая искренняя улыбка за всю неделю.
— Туда им и дорога, — выдохнул он. — Алён, я не прошу тебя вернуться прямо сейчас. Я знаю, что разбил всё, что мы строили три года. Но позволь мне хотя бы попробовать это склеить без условий к тебе и без диет. Просто я хочу быть рядом с тобой. С такой, какая ты есть. С оленями на свитере и любовью к блинчикам.
Окно на втором этаже медленно закрылось. Максим замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. «Вот и всё, — подумал он. — Слишком поздно». Он уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал тихий щелчок входной двери подъезда.
Она стояла на пороге, кутаясь в свитер. Не худая, не модель с обложки, но самая красивая, самая родная и самая любимая женщина на свете. Алёна сделала шаг навстречу, и Максим, не помня себя, бросился к ней, прижимая её к себе так крепко, словно боялся, что она растворится в ночном воздухе.
— С тебя блинчики завтра утром, — прошептала она ему в плечо, и он почувствовал, как её слёзы смачивают его куртку.
— С двойной порцией варенья, — пообещал он, зная, что этот вкус будет вкуснее любого изысканного блюда на свете и любых «идеальных» форм. Потому что это был вкус их настоящей, живой и такой несовершенной любви.