Ранняя весна в Петербурге дышала свежестью. Над Невой витал лёгкий туман, а на набережных уже пробивалась первая робкая зелень. Ветви старых лип вдоль каналов покачивались под ласковым ветром, а солнечные блики играли на фасадах старинных домов. В воздухе чувствовалось пробуждение — город, только что сбросивший зимнюю стужу, словно делал глубокий вдох перед новым сезоном.
Икра раздора
Елена Петровна аккуратно разбирала пакеты, принесённые дочерью. Её движения были неторопливыми, почти ритуальными, словно она не просто раскладывала покупки по полкам, а выполняла какой‑то важный обряд.
Каждая упаковка, каждая баночка подвергались внимательному осмотру и одобрительному кивку.
— Спасибо, Анечка, — голос матери прозвучал мягко и устало. — Молодец, всё самое нужное купила. И творожок этот Максим любит, и яблоки… он их обожает…
Анна стояла у окна, глядя на двор старинного доходного дома с коваными балконами. Она приезжала к матери каждую субботу, словно по заведённому графику: ранний подъём, фермерский рынок у Сенной, потом большой супермаркет на окраине, где цены были ниже, а выбор шире. Затем — час в пробке на обратном пути через полгорода.
Она заполняла мамин холодильник с почти военной точностью: филе индейки, сезонные овощи, обезжиренный творог, йогурты без сахара — всё, что прописал кардиолог после прошлогоднего приступа.
— Мам, эти яблоки для тебя. В них много железа. И творожок тоже твой, диетический. Максиму я отдельно сладкие творожки купила, вот в зелёной сетке, — не оборачиваясь, сказала Анна.
Она прекрасно знала, что будет дальше. Щеки уже начинали гореть от сдерживаемого раздражения.
— А‑а, вот они, — обрадовалась Елена Петровна, будто нашла сокровище. — Я ему и отнесу. Он на строгой диете, бедный, с утра до ночи в офисе, себя совсем не бережёт. Ему правильное питание нужно.
Анна глубоко вздохнула и наконец повернулась к матери. Та уже ставила на стол две большие сумки, которые Анна терпеть не могла.
— Мама, моему брату сорок лет, ты не должна его кормить, а я тем более! Всё, что я принесла, — твоё! Ты не должна ему ничего носить! Кстати, а где сыр? Ты его отдала Максиму?
Елена Петровна засуетилась, принялась быстрее убирать пакеты, избегая взгляда дочери.
— Какой сыр? Ну, кусочек совсем небольшой остался, я ему в сумку положила вчера. Он заходил такой уставший, голодный. Не выгонять же родного сына голодным? Он же мой мальчик.
— Он не мальчик, ему сорок лет! — голос Анны задрожал, срываясь на крик, который она пыталась сдержать. — У него своя семья, двое детей и жена, которая, между прочим, тоже работает и умеет в магазин ходить! Он «голодный» заходит только к тебе, потому что знает: ты всегда последнее отдашь!
— Ну чего ты раскричалась? — обиделась мать. — У Кати времени совсем нет, она тоже устаёт. А я чем могу помочь? Только и могу, что поесть дать. Ты не понимаешь, Аня, сын — это сын. Он всегда нуждается в материнской заботе.
— А дочь? — тихо спросила Анна. — Дочери забота не нужна? Дочери только нужно заботиться?
— Да что ты выдумываешь?! — Елена Петровна махнула рукой. — Ты у меня сильная, самостоятельная, с детства такая. А он… он чувствительный, чуть что — сразу расстраивается. Мне его жалко.
Анна молча наблюдала, как мать начинает формировать «гуманитарный набор». В пакет полетела половина только что купленного сыра («Он его с мёдом любит, на завтрак»), пачка дорогого сливочного масла, баночка паюсной икры из последней посылки от сестры с Камчатки («Пусть деток порадует, икру намажет на хлебушек»).
Анну будто обдали кипятком. Эта икра была подарком лично для мамы, специально для восстановления после болезни.
— Мама, остановись! Икру положи на место. Её тётя Люба прислала для твоего укрепления иммунитета!
Елена Петровна испуганно замерла и прижала стеклянную баночку к груди.
— Ну, я немножко… я у них поем. Максим же никогда себе такого не купит, они экономят. Дети, ипотека…
— Положи! — Анна не выдержала и сделала шаг вперёд. — Немедленно положи! Ты что, себя совсем не ценишь? Всё для него, всё самое лучшее! А сама на гречке и кефире сидишь, чтобы лишнюю копейку сэкономить?! Я устала, мама! Я работаю в двух местах, чтобы тебе помогать, покупаю тебе всё самое качественное и полезное, а ты… ты всё несёшь к нему!
В её голосе послышались слёзы. Годы усталости, обиды и несправедливости подступили комом к горлу.
Елена Петровна посмотрела на дочь с искренним недоумением. Она не понимала этой вспышки эмоций.
— Да что ты? Какой ужас-то придумала… Я просто делюсь с сыном. Разве нельзя? Он это ценит.
— Он не ценит! — крикнула Анна. — Он сразу садится на шею! Когда Максим в последний раз тебе хотя бы рубль дал? Когда купил тебе, что либо? Когда вообще что‑то делал для тебя? Он только берёт и берёт, а ты разрешаешь!
Дверь внезапно скрипнула. В квартире Елены Петровны была старая привычка не запирать дверь днём.
— Мам, привет! Что у вас тут разборки, как на базаре? — раздался мягкий, расслабленный голос.
В прихожей стоял Максим. Стройный, ухоженный, в стильном пальто и с новым и дорогим смартфоном в руке. Он улыбался своей обезоруживающей улыбкой, которая всегда растопляла лёд в материнском сердце.
— Максимка, родной! Заходи, заходи! — Елена Петровна мгновенно просияла, забыв о только что разгоревшемся конфликте. — Как раз тебе кое‑что собрала…
Максим вошёл, поцеловал мать в щёку и кивнул сестре в знак приветствия.
— Аня, что-то ты на взводе. Опять начальник нервы треплет? — пошутил он беззлобно, привычно переводя всё в шутку.
Анна сжала кулаки. Её непроизвольно затрясло.
— Мама собрала тебе передачку, — ледяным тоном сказала она. — Забери, пожалуйста, свою долю. И, кстати, икру тоже положила, хотя она была предназначена для маминого иммунитета после болезни. Но, видимо, тебе она нужнее.
Максим поднял брови, его улыбка немного сползла с лица. Он посмотрел на мать, на полную сумку, на разгневанную сестру.
— Мама, что за икра? Мне ничего не надо, я так, заскочил на минутку…
— Пустяки, пустяки, — засуетилась Елена Петровна и сунула ему сумку в руки. — Возьми, Кате передавай, деткам. Икру на бутерброды… а то вы там себя совсем не балуете…
Максим взял сумку, заглянул в неё и с удивлением присвистнул.
— Ого! Размах! Спасибо, мам. Ты всегда обо всех заботишься, — мужчина снова посмотрел на Анну. — Ладно, я побегу. У меня дела. Спасибо большое.
Он повернулся к выходу.
— Максим, подожди, — не своим голосом окликнула его сестра.
— Да? — брат резко обернулся.
— А ты не хочешь спросить, почему мама должна сидеть на овсянке и доедать вчерашний суп, в то время как ты копчёным лососем и красной икрой угощаешься? Тебе не кажется, что тут что‑то не так? Неправильно?
— Опять ты за своё?! Мама взрослый человек и сама решает, что ей делать со своими продуктами. Если она хочет мне помочь, то это не твоё дело! Тебе жалко что ли? — Максим поморщился.
— Дело в том, что ты пользуешься её любовью! Она больной человек, Максим! Ей нужна диета, а не экономия на всём ради тебя!
— Аня, хватит! — всплеснула руками Елена Петровна. — Не ссорь нас! Я сама всё решила! Я так хочу!
Максим вздохнул. Ему явно не хотелось этого разговора и тем более сильной ссоры.
— Слушай, Аня, я не знаю, что у тебя там в жизни не так, но не нужно срываться на мне! Мама меня любит и помогает, и я ей за это благодарен. Какие претензии? Хочешь, я тоже тебе сумку продуктов соберу? — он язвительно ухмыльнулся.
Анна посмотрела на брата, на свою мать, которая обожала сына, и в ней что‑то оборвалось. Вся злость, все обиды ушли, оставив после себя лишь горькую пустоту.
— Знаешь что, Максим? Забирай свою сумку. Уноси. И знай: больше ни копейки, ни крошки от меня не будет. Ни тебе, ни маме! — Анна