Я положила на стол пачку денег — пятнадцать тысяч, все мятые купюры, которые мама отдала мне вчера со словами «на лекарства папе». А Дима смотрел на эти деньги так, будто я выложила перед ним гранату.
— Лен, ну ты же понимаешь, Светка в дыре, — начал он тихо. — Коллекторы звонят, ей угрожают.
— Понимаю, — кивнула я. — Понимаю, что это уже третий раз за год. И что твоя сестра каждый раз обещает больше не брать кредиты.
Дима потёр лицо ладонями. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать. Мы сидели на кухне, за окном моросил дождь, и я слышала, как капли барабанят по подоконнику. Этот звук почему-то делал всё ещё тяжелее.
— Она обещала, — повторил он. — В этот раз точно последний.
Я взяла чашку с остывшим чаем и сделала глоток, чтобы не сорваться сразу.
— Дим, мой отец после инфаркта. Ему нужны лекарства каждый месяц, понимаешь? Не раз в год, когда удобно. Каждый месяц. А у мамы пенсия — двенадцать тысяч.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь, — я поставила чашку резче, чем хотела. — Потому что ты уже полгода отдаёшь половину зарплаты Светке. На её долги, на её «последний раз». А когда я прошу помочь с родителями, ты говоришь — давай в следующем месяце.
Он молчал. Смотрел в окно, на дождь, на серое небо. И я вдруг поняла, что устала от этого молчания больше, чем от всего остального.
Светка появилась в нашей жизни как ураган — три года назад, когда мы только поженились. Сначала она была просто младшей сестрой Димы, весёлой, немного взбалмошной. Приезжала к нам в гости с тортом и анекдотами, обнимала меня, называла «сестрёнкой». Я даже радовалась, что у Димы такая семья.
Потом начались звонки. Сначала редкие — раз в три месяца. «Дим, выручи, зарплату задержали». Дима выручал. Потом звонки стали чаще. «Дим, машину надо починить». «Дим, за квартиру не заплатила, отключат свет». «Дим, срочно нужно, объясню потом».
Он никогда не отказывал. Ни разу.
А я считала. Считала тихо, про себя, не говорила вслух, потому что знала — начну говорить, и между нами что-то сломается. Но в прошлом месяце мама позвонила в слезах. Папе стало плохо, «Скорая» увезла, в больнице сказали — инфаркт, нужна операция. Дорогая. Очень дорогая.
Я пришла к Диме. Сказала: «Нам нужно пятьдесят тысяч. Можем взять у твоей мамы взаймы?»
Он посмотрел на меня так, будто я попросила у него почку.
— Лен, у мамы самой денег нет. Она Светке помогает.
— Светке? — я не поверила своим ушам. — Твоя мать помогает Светке, которая третий кредит подряд не может выплатить, но не может помочь на операцию моему отцу?
— Светка — её дочь.
— А я кто? — спросила я. И он не ответил.
Мы взяли кредит. Сами. Я устроилась на вторую работу — по выходным, в магазин, на кассу. Приходила домой в десять вечера, валилась с ног, а Дима лежал на диване и смотрел футбол. Я не упрекала. Просто запоминала.
Папе сделали операцию. Он выжил. Но теперь ему нужны лекарства — дорогие, импортные. Мама продала свои золотые серьги, которые носила сорок лет. Я отдавала всё, что зарабатывала на второй работе. А Дима отдавал Светке.
И вот сегодня он пришёл и сказал:
— Светке нужно двадцать тысяч. Срочно. Коллекторы приезжали к ней домой.
Я достала те самые пятнадцать тысяч, которые мама дала мне на папины лекарства, и положила перед ним.
— Возьми, — сказала я. — Отдай Светке. Пусть она закроет свои долги.
Дима посмотрел на меня с надеждой.
— Правда?
— Правда. Только объясни мне: на что мой отец будет покупать лекарства?
Он замолчал.
— Я буду помогать своим родителям, а не твоей золовке с её вечными долгами! — резко ответила я. — Я устала, Дим. Устала быть последней в очереди на твою помощь. Устала быть «потерпи, в следующем месяце». Устала объяснять маме, почему я не могу дать ей денег, когда моя зарплата уходит на наш общий кредит, а твоя — Светке.
— Но она же моя сестра...
— А мои родители — кто? — я встала. — Мой отец мог умереть. Понимаешь? Умереть. А ты в это время переводил деньги Светке на очередной её «последний раз».
Дима сидел молча. Потом взял телефон, посмотрел на экран и сказал:
— Светка пишет. Спрашивает, переведу ли.
— И что ты ответишь?
Он посмотрел на меня. Потом на деньги. Потом снова на телефон.
— Не знаю, — сказал он тихо.
И я вдруг поняла, что это и есть ответ. Не «нет», не «конечно, не переведу». А «не знаю».
Я взяла деньги со стола и убрала в сумку.
— Я завтра поеду к родителям, — сказала я. — Отдам маме эти деньги и останусь у них на несколько дней. Папе нужна помощь.
— А как же я?
— А ты, Дим, реши наконец, кто в твоей жизни главный. Я или Светка.
Я ушла в комнату, закрыла дверь и села на кровать. Руки дрожали. За дверью было тихо — Дима не пошёл за мной, не стал уговаривать, не стал ничего объяснять.
Через десять минут я услышала звук уведомления. Потом его голос:
— Светка, я переведу завтра.
Я закрыла глаза. Мне хотелось плакать, но слёз не было. Была только пустота и странное облегчение — я наконец сказала вслух то, что копилось больше года.
На следующий день я уехала к родителям. Дима не провожал. Когда я вернулась через неделю, на столе лежала записка: «Уехал к маме. Нам надо подумать».
Я скомкала её и выбросила.
Прошло две недели. Дима так и не вернулся. Я перестала ждать.
Вчера мне позвонила его мать. Сказала, что я эгоистка, что бросила сына в трудный момент, что семья — это святое. Я слушала и молчала. А потом спросила:
— А мои родители — не семья?
Она не ответила. Просто положила трубку.
Сегодня папе стало лучше. Врач сказал — идёт на поправку. Мама плакала от счастья, а я сидела рядом и гладила её по руке. И впервые за долгое время почувствовала, что сделала правильный выбор.
Не знаю, вернётся ли Дима. Не знаю, захочу ли я, чтобы он вернулся. Но я точно знаю одно: больше никогда не буду последней в очереди на помощь в собственной семье.