Париж. 1962 год. Трое молодых мужчин. Их зовут Франсуа Трюффо, Жан-Люк Годар и Клод Шаброль. Их фильмография наполняется легендарными картинами. Всемирная слава и любовь зрителя ждут их где-то за поворотом. Объединяет их одно – восхищение творческом Альфреда Хичкока
Примерно в то же время за океаном американские критики не воспринимают Хичкока всерьез. Для них он – всего лишь ремесленник, создающий триллеры для массовой публики, заполняющей залы. Его пять раз номинируют на «Оскар», но золотая статуэтка так и не доходит до его рук, а слова благодарности остаются непроизнесенными.
Иначе мир взглянет на мастера саспенса благодаря одному из этой троицы, самому отважному – Франсуа Трюффо. Он напишет Хичкоку письмо с просьбой ответить на пятьсот вопросов о жизни и творчестве. И, к своему собственную удивлению, получит положительный ответ.
Все дороги ведут в Голливуд
Здесь, 13 августа 1962 года начинается история длинной в восемь дней и пятьдесят два часа диктофонной записи, которую после, по возвращении во Францию, Трюффо будет расшифровывать и компоновать долгих четыре года, а затем дорабатывать, вносить правки, писать заключительную главу. Но это – потом.
Во введении Трюффо пишет: «Я не являюсь автором... я всего лишь инициатор, или, точнее, «зачинщик». Поскольку в одно прекрасное утро (оно для меня было поистине прекрасным) Альфред Хичкок согласился на длинное пятидесятичасовое интервью, то с моей стороны это была чисто журналистская работа».
Очень скромная пометка для столь масштабной работы, которая изменила историю кино. Каждое утро Хичкок заезжал за ними в отель (Трюффо пригласил свою подругу – переводчицу Хелен Скотт) и отвозил в свой кабинет на студии «Юниверсал» («Universal Pictures»). На каждом участнике беседы закрепляли маленький микрофон, а в соседней комнате звукооператор записывал слова. Они говорили ежедневно, с девяти утра до шести вечера. Их диалог не прекращался даже во время еды, которую подавали прямо в кабинет.
Обсуждали все. Каждый фильм. Монтаж. Работу с актерами. Детали. О том, как заставить зрителя вжаться в кресло еще до того, как случится что-то страшное. Хичкок рассказывал о детстве, проведенном в иезуитском колледже. Там он впервые узнал, что такое страх:
«Меня очень рано отдали учиться. В колледж св. Игнатия, иезуистскую школу в Лондоне. Наша семья была католической, а для Англии это само по себе нечто из ряда вон выходящее. Наверное, именно там, у иезуитов, развилось во мне чувство страха – морального порядка: страха оказаться вовлеченным во что-то греховное. Всю жизнь я пытаюсь избежать этой опасности».
И избегал ее Хичкок, строя свой мир. Тот, в котором все было подчинено контролю, а каждое действие предсказуемо:
«Я полон страхов и изо всех сил пытаюсь избегать трудностей и всевозможных осложнений. Я люблю, чтобы вокруг меня все было прозрачно, как хрусталь, и абсолютно спокойно. Терпеть не могу небосвод, обложенный тучами. Зато вид аккуратного рабочего стола вселяет покой в мою душу. Принимая ванну, я педантично раскладываю все по своим местам. Зайдите туда после меня и вы не заметите следов моего присутствия. Моя страсть к порядку – оборотная сторона отвращения к сложности».
В этом признании, пожалуй, весь Хичкок. Он был человеком, который боялся хаоса и поэтому создавал его на экране, но делал управляемым, просчитанным, безопасным для зрителя. Его страхи становились страхами зрителя, но только на время просмотра. А после выхода из зала наступало облегчение: дверь закрыта и за ней ничего нет. Она больше не пугает, не держит в напряжении.
Он не называл себя гением
Не строил иллюзий о своем величии. Когда Трюффо спросил его о шедеврах, Хичкок отвечал:
«Стремление создать нечто великое и в случае удачи превзойти самого себя напоминает мне историю мальчугана, который, пытаясь как можно больше надуть воздушный шарик, получает им по носу. Я не строю воздушных замков. В лучшем случае говорю себе: из «Психоза» (фильм «Психо» – прим. автора) может получиться ничего себе картинка. И никогда не помыслю в таком, например, духе: «Сниму-ка я фильм, который принесет пятнадцать миллионов доходу!» – эдакое мне и в голову не придет».
Хичкок не читал художественных книг или журналов. Просто не мог, потому что обладал иным восприятием реальности – зрительным, режиссерским:
«Я не читаю романов и вообще ничего художественного. В основном мое чтение состоит из биографий современников и книг о путешествиях. Я не читаю художественную литературу, потому что не могу отделаться от тайной мысли – а получится из этого кино или нет?.. У меня зрительный склад мышления, и когда я читаю детальное описание городской улицы или сельской местности, выхожу из себя. Все это я гораздо лучше показал бы с помощью камеры».
Из газет предпочитал лондонскую «Times». Находил ее занятной не за содержательность статей или новости, а за забавные, порой смешные заметки среди «сухости» фактов.
Эпиграфом ко всей беседе могла бы стать фраза Хичкока о необходимости вновь и вновь просматривать одну и ту же картину, чтобы найти в ней новое:
«Мы ткем свой ковер и нужно смотреть фильм не один раз, чтобы все завитки узоров попали в поле зрения. Но даже если мы подчас стреляем вхолостую, фильм все равно выигрывает, ведь в нем остается еще нечто ранее не увиденное, он сохраняет свою свежесть и не устаревает».
И пусть Хичкок считал себя ремесленником, Трюффо думал иначе. Он слышал в этих ответах голос подлинного художника. Уже после выхода книги «Кинематограф по Хичкоку», разошедшейся на цитаты, Трюффо сформулировал мысль, которая навсегда свяжется с именем Хичкока. Он сделал это на церемонии вручения награды Американского института кино в 1979 году. По-английски произнес:
«В Америке вы уважаете его за то, что он снимает сцены любви как сцены убийства, а во Франции мы уважаем его за то, что он снимает сцены убийства как сцены любви».
Однажды Трюффо просто сказал: «Хичкок – великий художник». Мир услышал его. И согласился с ним.
Алина Бородина
Читайте также:
Булгаков и коты: кто стал прототипом Бегемота
Женщина в искусстве. Ослепительная Фанни Ардан