— За наше блестящее будущее, Элеонора. Ты — самое драгоценное, что я нашел в этой жизни, — Вадим поднял бокал старинного хрусталя, глядя в глаза своей новоиспеченной жене.
— И ты моё спасение, Вадим. Я думала, что после смерти мужа моё сердце останется холодным, но ты… ты заставил его биться снова, — Элеонора пригубила шампанское, грациозно поправив тяжелое бриллиантовое колье.
Они сидели в роскошной гостиной загородного особняка, который она считала его семейным гнездом. На самом деле особняк был арендован на последние деньги Вадима специально для «торжественного завершения охоты».
Вадим был мастером имитации. Он три месяца изучал каталоги редких вин, заучивал цитаты из Шопенгауэра и брал напрокат представительские авто, чтобы Элеонора — вдова «стального короля» — увидела в нем равного. Его долги в закрытых игорных клубах достигли той отметки, когда люди в черных костюмах перестают вежливо звонить и начинают приходить по ночам. Женитьба на богатой вдове была его единственным шансом не исчезнуть в безымянном овраге.
Элеонора играла не менее талантливо. Она носила фамильные драгоценности, которые на самом деле были искусной подделкой (оригиналы ушли с молотка еще год назад), и поддерживала разговоры об инвестициях в искусство. Её муж оставил после себя не империю, а гору неоплаченных счетов и заложенное имущество. Ей нужен был «солидный инвестор», чтобы не оказаться на улице. И Вадим с его рассказами о дедовских приисках в Сибири казался идеальным вариантом.
Тишину свадебного вечера нарушил не звук скрипки, а резкий, требовательный стук в массивную дубовую дверь. Вадим вздрогнул.
— Дорогая, я сам открою. Наверное, кто-то из запоздавших гостей с подарками.
На пороге стояли двое. Короткие кожаные куртки, пустые глаза.
— Вадим Сергеевич? — один из них почти ласково улыбнулся. — Клуб «Олимп» передает поздравления. Срок истек три часа назад. Либо деньги, либо мы начинаем опись имущества… начиная с этого дома.
— Это… это ошибка! Я сейчас всё улажу, — Вадим побледнел, пытаясь закрыть дверь, но крепкий ботинок преградил путь.
В этот момент со стороны черного входа в гостиную вошла еще одна группа людей — в строгих костюмах судебных приставов.
— Элеонора Марковна? Мы по делу о банкротстве холдинга вашего покойного супруга. Ваши счета заблокированы. Мы обязаны изъять ценности, находящиеся при вас.
Вадим и Элеонора замерли, глядя друг на друга. В воздухе пахло остывающим омаром и дорогим парфюмом, который теперь казался запахом тления.
— Твои прииски… — прошептала Элеонора, глядя, как пристав снимает с её шеи «бриллиантовое» колье и брезгливо откладывает в сторону, заметив дешевый сплав.
— Твои заводы… — выдохнул Вадим, осознав, что коллекторы уже по-хозяйски заходят в зал, оценивая обстановку.
— Значит, ты… голь перекатная? — Элеонора вдруг рассмеялась, и этот смех был похож на хруст битого стекла. — Я три месяца слушала твои бредни о Шопенгауэре, чтобы получить… что? Карточный долг в подарок?
— А ты? — Вадим сорвал с себя бутоньеру и швырнул на пол. — Великая вдова! Твои «фамильные ценности» не стоят даже того шампанского, которое мы пили. Ты просто искала, кому подороже продать свои долги!
Коллекторы и приставы переглянулись.
— Ребята, тут брать нечего, — один из приставов кивнул на пустые сейфы, которые они только что вскрыли. — Особняк в субаренде, мебель из проката. Куклы в пустом домике.
Через час дом опустел. Ушли приставы, забрав всё, что имело хоть какую-то ценность. Ушли коллекторы, пообещав Вадиму, что «разговор еще не закончен».
Остались двое. В пустой гостиной, на арендованном диване, среди обрывков подарочной бумаги.
— Мы связаны, Эля, — Вадим развязал галстук и бросил его в камин, где догорали остатки дров. — Юридически. В браке, где имущество делится пополам. Но у нас нет имущества. Только два огромных минуса, которые теперь стали общими.
— Я ненавижу тебя, — тихо сказала Элеонора.
— Взаимно, — ответил Вадим.
Они сидели в темноте, запертые в нищете друг с другом. Впереди были суды, допросы и вечный страх перед прошлым. У них не было ни любви, ни страсти, ни даже надежды. Только два кольца, купленных в кредит, который им обоим теперь нечем было отдавать. Это был идеальный брак, построенный на абсолютной пустоте, и эта пустота теперь была их единственной общей собственностью.