1958 год. Город Каменск-Уральский дышал заводским дымом и надеждой. Советский Союз строил коммунизм, а простые люди строили свои маленькие счастливые миры в коммуналках и бараках. Виктор Семенович Громов работал токарем на заводе имени Куйбышева. Ему было 24 года, руки в мозолях, но крепкие, глаза ясные. Он никогда не стремился к большему. Ему хватало смены, получки по пятницам и вечеров с Лидией.
Лида. Боже, как она улыбалась! Медсестра в районной больнице, тонкая как тростинка, с глазами цвета осеннего неба. Они познакомились на танцах в заводском клубе, где играл духовой оркестр и пахло дешевым одеколоном и мечтами. Виктор не умел танцевать, топтался на месте как медведь, но Лида смеялась и говорила, что это не важно. Важно, что у него доброе сердце.
Они расписались в феврале 59-го. Без пышной свадьбы, без белого платья. Зашли в ЗАГС в обеденный перерыв, расписались и вернулись на работу. Но вечером Виктор принес домой бутылку советского шампанского и букет мороженых гвоздик. Они сидели в их крошечной комнатке на окраине города, слушали радио и строили планы. Лида мечтала о ребенке. Виктор – о том, чтобы получить отдельную квартиру, пусть даже однокомнатную, но свою. Жизнь текла размеренно, как вода в заводском канале. Работа, дом, работа, дом. По выходным они гуляли в городском парке, кормили уток на пруду, ели мороженое. Лида всегда брала пломбир, а Виктор – крем-брюле. Простые радости простых людей.
А потом, весной 1960-го, Лида сказала ему:
— Витя, мы будем родителями.
Она стояла у окна, держась за подоконник, и солнечный свет заливал ее лицо так, что Виктор на мгновение забыл, как дышать. Он обнял ее, зарылся лицом в ее волосы, пахнущие ромашковым мылом, и поклялся себе, что сделает все, чтобы их ребенок ни в чем не нуждался.
Но жизнь, как известно, любит ломать планы. В июле того же года Виктор попал в историю, которая перевернула все. На заводе начались сокращения. План не выполнялся, начальство нервничало, искало виноватых. А Виктор был из тех, кто не умел молчать, когда видел несправедливость. Когда мастер списал брак на молодого парня, который только пришел после армии, Виктор вступился. Слово за слово, и вот уже мастер написал докладную, а директор вызвал к себе.
— Громов, ты что, самый умный? — спросил директор.
Он был толстый, красный, с жирными пальцами, унизанными перстнями.
— Думаешь, ты тут герой? Тебя завтра уволю, и пойдешь в дворники!
Виктор промолчал, сжал кулаки и вышел. А вечером того же дня, когда он шел с завода, к нему подошли двое. Обычные пацаны с соседнего района лет по 18–19. Попросили закурить, а потом один полез в карман Виктора и выхватил кошелек.
Виктор не был драчуном, но тогда что-то внутри него щелкнуло. Весь гнев, накопившийся за день, вырвался наружу. Он схватил одного из них за куртку, толкнул в стену. Послышался хруст. Парень упал, держась за нос. Второй попытался ударить бутылкой, но Виктор перехватил его руку и вырвал бутылку. Она разбилась о стену, осколки разлетелись по асфальту. Потом приехала милиция. Один из пацанов сказал, что Виктор первый полез в драку, что угрожал ножом. Нож, конечно, никто не нашел, но участковый был старым знакомым мастера с завода. Виктор понял, что все решено заранее.
Суд был коротким. Статья 101. Хулиганство. Три года общего режима. Адвокат был пьяный и вялый, говорил что-то невнятное про смягчающие обстоятельства, но судья даже не слушала. Лида сидела в зале, бледная, с животом уже заметным под легким платьем. Она плакала беззвучно, кусая губы до крови. Когда Виктора уводили, он обернулся и увидел ее глаза. В них не было упрека, только боль и беспомощность.
— Жди меня! — прокричал он. — Я вернусь, мы будем вместе!
Она кивнула, прижав руки к животу, словно защищая еще не родившегося ребенка от всего этого ужаса.
***
ИТК номер 7. Свердловская область. Лес, колючая проволока, вышки с автоматчиками. Виктор попал туда в конце августа 60-го года. Жара стояла невыносимая, но в бараке было холодно. Стены тонкие, окна без стекол. Запах пота, табака и безнадеги. Первую ночь он не спал, лежал на нарах и слушал, как другие заключенные храпят, кашляют, стонут во сне. Зона – это особый мир. Со своими законами, своей иерархией, своим языком. Виктор быстро понял, что здесь нельзя показывать слабость. Нельзя жаловаться. Нельзя доверять никому. Но он был из тех, кто держался особняком. Не лез в авторитеты, не искал защиты у блатных. Работал на лесоповале, молча, упорно.
Руки покрылись новыми мозолями, спина начала болеть к концу первой же недели. Письма от Лиды приходили раз в две недели. Она писала аккуратным округлым почерком о том, как живет, как растет живот, как врачи говорят, что все будет хорошо. Она не жаловалась, не упрекала, только поддерживала.
— Витя, я верю в тебя, мы будем ждать. Наш малыш родится, и когда ты вернешься, мы будем счастливы. Я знаю это.
Виктор читал эти письма по сто раз, до дыр, пока буквы не начинали расплываться. Он складывал их под подушку и каждую ночь представлял, как обнимает Лиду, как держит на руках их ребенка. Эти мысли были единственным, что держало его на плаву в этом аду.
Но в октябре письма перестали приходить. Сначала Виктор не придал этому значения. Подумал, что почта задерживается, что Лида занята подготовкой к родам. Потом прошла неделя, две, три. Он начал нервничать, спрашивал у надзирателя, не потерялись ли письма. Тот только пожимал плечами и говорил:
— Громов, не выдумывай. Не пишет, значит забыла. Бабы все такие.
Виктор не верил, не мог поверить. Лида не такая, она обещала ждать. А потом в ноябре пришло письмо. Но не от Лиды, от ее сестры Марии. Почерк был неровный, торопливый. Виктор развернул лист и начал читать. С каждым словом мир вокруг него сжимался, темнел, превращался в черную воронку.
«Виктор, мне очень тяжело писать это. Лида умерла. Это случилось 8 октября. Она гуляла в парке, хотела подышать свежим воздухом перед родами. Там была компания пьяных парней, сыновья каких-то больших начальников. Они приставали к девушкам, хулиганили. Лида попыталась пройти мимо, но один из них толкнул ее. Она упала, прямо на живот, потеряла сознание. Ее отвезли в больницу, но было уже поздно. Внутреннее кровотечение, она не проснулась. Ребенок тоже умер, мальчик. Лида хотела назвать его Сашей. Виктор, этих парней задержали, но их отпустили через два дня. Их родители все замяли. Дали денег, надавили на свидетелей. Сказали, что Лида сама упала, что была пьяная. Но это неправда. Лида не пила. Никогда. Она была хорошей. Она любила тебя. Прости, что я не написала раньше. Мне было очень страшно. Похороны были тихие. Я не знаю, что еще сказать. Держись. Мария».
Виктор не помнил, как он упал на нары. Не помнил, как лист выпал из его рук и упал на пол. Он не плакал. Внутри него просто что-то сломалось. Словно кто-то взял и вырвал сердце прямо из груди, оставив зияющую дыру. Лида. Саша. Их нет. Он лежал и смотрел в потолок. Вокруг шумели другие зэки, кто-то играл в карты, кто-то курил, кто-то ругался. Но Виктор ничего не слышал. Он слышал только голос Лиды: «Витя, мы будем ждать». Но ждать больше некого.
Первые дни после письма Виктор существовал на автомате. Вставал по звонку, шел на развод, брал пилу, валил лес. Руки двигали сами, мышцы помнили движения. Но внутри была только пустота. Огромная, холодная, всепоглощающая пустота. Другие заключенные заметили перемену. Виктор перестал разговаривать вообще. Не отвечал на вопросы, не реагировал на подколки. Он стал как тень. Бригадир, старый вор по кличке Мыло, однажды подсел к нему в курилке.
— Громов, ты чего такой кислый? — Мыло затянулся самокруткой, выдохнул дым. — Баба бросила?
Виктор молчал.
— Слышь, я тебе по-человечески говорю, здесь нельзя киснуть, здесь надо жить, понял? Иначе сдохнешь, и никому не будет дела.
Виктор посмотрел на него, впервые за несколько дней, и Мыло увидел в его глазах что-то такое, что заставило его замолчать. Холод. Ледяной, мертвый холод.
— Мне уже все равно, — тихо сказал Виктор. — Меня нет.
Мыло качнул головой, затушил самокрутку и ушел. А Виктор остался сидеть, глядя в темноту.
Но потом случилось нечто, что вернуло его к жизни. Точнее, вернуло не к жизни, а к чему-то другому, к цели. Через месяц Виктору передали еще одно письмо от Марии. Она написала имена. Четыре имени. Анатолий Вершинин, Игорь Савельев, Борис Крылов, Павел Макаров. Четверо сыновей партийных работников и директоров заводов. Четверо мажоров, которые в тот октябрьский вечер пили в парке, приставали к девушкам и убили его Лиду. Мария написала, что она смогла узнать эти имена через знакомых медсестер, которые видели протокол задержания. Но официально дело закрыли. Никого не наказали.
Виктор читал эти имена снова и снова. Анатолий, Игорь, Борис, Павел. Четыре имени, которые выжгли себя в его мозгу, как раскаленным железом. И тогда внутри него что-то проснулось. Ни надежда, ни любовь. Что-то темное, первобытное. Жажда справедливости. Или нет. Жажда мести. Виктор понял, что просто отсидеть срок и вернуться к обычной жизни он не сможет. Обычной жизни больше нет. Есть только эти четыре имени. И он доберется до каждого из них. Не важно, сколько это займет времени. Не важно, какую цену придется заплатить. Он начал готовиться.
Первым делом Виктор начал качаться. На зоне был самодельный турник во дворе, несколько ржавых гантелей, сваренных из труб и залитых бетоном. Он вставал в 4 утра, пока все спали, и тренировался до развода. Отжимания, подтягивания, приседания с камнями на плечах. Его тело превращалось в оружие, мышцы наливались, кожа грубела, взгляд становился жестче. Но физической силы было мало. Виктор понимал, что ему нужно знать, как найти этих четверых после освобождения, как подобраться к ним, как сделать так, чтобы они заплатили. И он начал учиться.
На зоне был один старик по кличке Профессор. Сидел за экономические преступления, бывший бухгалтер, умный, грамотный. Виктор подсел к нему в библиотеке.
— Слушай, профессор, научи меня работать с документами, находить людей, менять данные.
Профессор посмотрел на него поверх очков.
— Зачем тебе это, токарь? Решил после зоны в жулики податься?
— Не твое дело, научишь или нет?
Профессор помолчал, потом усмехнулся.
— Научу, но ты мне за это должен будешь, табачком делиться будешь.
Виктор кивнул. И начались уроки. Профессор рассказывал, как работают паспортные столы, как устроены архивы, как можно через знакомых в ЗАГСах и больницах выяснить адреса людей, как подделывать справки, если нужно, как разговаривать с чиновниками, чтобы они не заподозрили неладное. Виктор впитывал каждое слово как губка. Он записывал все в тетрадь, которую прятал под нарами.
Еще на зоне был другой человек, который помог Виктору. Его звали Рыжий. Сидел за нападение, был из уркаганов, но не из верхушки. Обычный громила, который знал, как драться по-настоящему. Не боксом, не по правилам, а грязно, жестко, чтобы противник не встал.
— Громов, ты чего ко мне лезешь? — Рыжий сидел на нарах, чинил сапог. — Я тебе не друг.
— Научи меня драться, — просто сказал Виктор. — Так, чтобы наверняка.
Рыжий хмыкнул.
— Наверняка, говоришь? Ты хоть знаешь, что это значит?
— Знаю.
Рыжий посмотрел ему в глаза и снова увидел этот холод. Мертвый, безжалостный холод.
— Ладно, но если ты меня сдашь мусорам, я тебя сам порешу. Понял?
— Понял.
И они начали тренироваться. По ночам, когда надзиратели дремали. В дальнем углу барака, где было темно. Рыжий учил Виктора бить так, чтобы ломать кости. Учил бить в горло, в солнечное сплетение, в почки. Учил душить, выворачивать суставы, использовать подручные предметы – ложку, кусок проволоки, осколок стекла. Это было неблагородное искусство. Это была грязная, беспощадная наука выживания и убийства. Виктор учился быстро. Его тело, закаленное тяжелой работой, слушалось беспрекословно. Его разум, опустошенный горем, не знал жалости. Каждый удар, каждый прием он представлял, как применяет его к одному из четверых. Анатолий, Игорь, Борис, Павел.
Два года прошли как один тяжелый бесконечный день – работа, тренировки, учеба. Виктор превратился в машину, в механизм, заточенный под одну единственную цель. К концу 1962 года он принял решение. Он не будет ждать освобождения в 1963-м. Он сбежит, потому что каждый день промедления – это день, когда эти четверо живут спокойно, наслаждаются жизнью, которую они украли у Лиды и маленького Саши. Виктор начал планировать побег.
Март 1963 года. Снег еще лежал толстым слоем, но уже чувствовалась весна. Воздух стал мягче, солнце светило ярче. На зоне все готовились к началу нового рабочего сезона, к паводку, к тому, что скоро снова можно будет работать не в тулупах, а в телогрейках. Виктор ждал своего часа. Он знал, что побег — это огромный риск. Если его поймают, добавят срок, переведут в строгий режим, может быть, вообще пристрелят при задержании. Но он был готов рискнуть. У него не было выбора. План был прост, но требовал точности. Каждый месяц несколько бригад заключенных отправляли на лесоповал за зону, в глубокий лес за 40 километров от колонии. Охрана там была слабее, всего 4 конвоира на 30 человек. Виктор знал, что если он уйдет оттуда, у него будет фора в несколько часов, пока хватятся. Он подготовился заранее, накопил сухарей, украл у повара несколько банок тушенки, сделал из мешковины что-то вроде рюкзака. Профессор помог ему достать карту области, нарисованную от руки, но с указанием основных дорог и деревень. Рыжий подарил ему заточку — самодельный нож, сделанный из напильника с ручкой из изоленты.
— Только не вздумай убивать конвоиров, — предупредил Рыжий. — Тебя за это повесят. Беги тихо.
Виктор кивнул. Убивать конвоиров он не собирался, они просто делали свою работу. А вот четверо других, за них он готов был пойти на виселицу.
13 марта его бригаду отправили на лесоповал. Утро было морозное, но ясное. Они ехали в грузовике, прикрытые брезентом, сидели на деревянных лавках молча. Конвоиры сидели впереди, курили, переговаривались. Виктор сидел у борта и смотрел на лес, проплывающий за окном. Сосны, ели, березы. Тишина. Свобода была так близко. Работали до обеда, пилили, таскали бревна, грузили на платформы. Виктор выбрал момент, когда конвоиры отошли к костру греться и курить. Он тихо отложил пилу, посмотрел на Рыжего. Тот кивнул: «Иди». Виктор шагнул в лес. Сначала он шел быстро, но тихо. Старался не ломать ветки, не оставлять следов. Но когда за спиной раздался свисток, его хватились, он побежал. Бежал, что есть сил, проламываясь через заросли, перепрыгивая через поваленные деревья. Снег был глубокий, ноги проваливались, легкие горели, но он не останавливался. Позади слышались крики, лай собак. Конвоиры пустили розыск.
Но Виктор знал, что у него есть преимущество. Он был один, легкий, быстрый. А они — группа, медленная и шумная. Он бежал несколько часов, пока не стемнело. Потом нашел густой ельник, забрался под ветки и затаился. Дрожал от холода, кутался в телогрейку. Слышал, как где-то вдалеке лают собаки, но они не приближались. Повезло, ветер дул в его сторону, запах уносило в лес. Ночь была долгой и страшной. Виктор не спал. Он лежал и думал о Лиде. О том, как она сейчас лежит под землей, холодная, одинокая. О том, что рядом с ней лежит маленький Саша, которого он никогда не увидит. Слезы катились по его лицу, замерзая на щеках. Но он не издал ни звука.
Утром он двинулся дальше, шел строго на юг, как учил профессор, избегал дорог, обходил деревни, питался сухарями и снегом, спал в заброшенных стогах, в оврагах, под лапами елей. Через пять дней вышел к железной дороге. Дождался товарняка, забрался в вагон с углем и поехал. Не знал куда, но ему было все равно. Главное, подальше от зоны. Он доехал до Челябинска. Вылез грязный, ободранный, голодный. Но свободный. Впервые за три года свободный. Виктор нашел ночлежку, где не спрашивали документов. Отмылся, поел, поспал первый раз за неделю нормально, на койке, а не на земле. А потом начал действовать.
Первым делом он пошел в паспортный стол. Сказал, что потерял документы, что приехал из деревни на заработки. Дал взятку, несколько червонцев, которые украл в ночлежке у пьяного грузчика. Получил временную справку на имя Петра Ивановича Соколова. Не настоящий паспорт, но достаточно, чтобы устроиться на работу. Он устроился грузчиком на вокзал, работал по 12 часов, жил в общежитии, экономил каждую копейку. И параллельно начал поиски. Виктор написал письмо Марии, попросил ее выяснить, где сейчас находятся эти четверо. Она ответила через месяц, написала, что Анатолий Вершинин теперь работает инженером на заводе в Свердловске. Игорь Савельев поступил в институт, учится в Москве. Борис Крылов уехал в Ленинград, работает на судостроительном заводе. А Павел Макаров? Павел остался в Каменске-Уральском, работает в горкоме Комсомола, растет по партийной линии.
Четверо, четыре города, четыре жизни, которые продолжались, пока Лида гнила в земле. Виктор начал с Павла, потому что он был ближе всех, и потому что Виктор хотел, чтобы Павел был последним, чтобы он знал, что его ждет, чтобы он успел испугаться. Нет. Виктор начал с Анатолия. Потому что Анатолий был первым, кто толкнул Лиду. Мария написала это. Именно Анатолий. Остальные просто стояли и смеялись. Но Анатолий, он убийца.
Лето 1963 года. Свердловск. Город большой, промышленный, шумный. Заводы, фабрики, дым над крышами. Виктор приехал туда в июне, устроился на завод имени Ленина токарем. Снял угол в коммуналке на окраине, начал искать Анатолия Вершинина. Найти его оказалось несложно. Анатолий работал инженером-конструктором на том же заводе, что и Виктор. Кабинет в заводоуправлении, белый халат, чистые руки. Виктор видел его несколько раз. Высокий, статный, с залихватскими усами, всегда улыбающийся. Он ходил с папкой чертежей, разговаривал с начальством, пил чай в буфете. Обычная жизнь обычного советского специалиста. Виктор наблюдал за ним неделями, изучал распорядок дня. Анатолий жил в хорошей квартире в центре, ездил на работу на трамвае, по вечерам ходил в кино или в ресторан с какой-нибудь девушкой. У него были друзья, коллеги, жизнь била ключом. И все это время Виктор чувствовал, как внутри него нарастает ярость. Холодная, как лед, но жгучая, как пламя. Этот человек убил Лиду, толкнул беременную женщину, и она умерла. А он живет, улыбается, пьет пиво, обнимает девушек. Как будто ничего не случилось.
Виктор ждал подходящего момента, и он пришел в августе. Анатолий поехал на рыбалку с друзьями. Они уехали за город на озеро Шортаж на выходные. Виктор узнал об этом, подслушав разговор в буфете. Он взял выходной, сказавшись больным, и поехал следом. Озеро было тихое, окруженное лесом. Анатолий и трое его друзей поставили палатки у берега, развели костер, пили водку, смеялись, ловили рыбу. Виктор сидел в лесу в двухстах метрах от них и ждал. Ночью, когда друзья Анатолия напились и уснули в палатках, Анатолий вышел к озеру. Справить нужду или просто подышать свежим воздухом. Виктор вышел из леса. Тихо, осторожно. Анатолий стоял у воды, смотрел на звезды, курил сигарету. Виктор подошел сзади. Анатолий услышал шаги, обернулся.
— Ты кто?
Он был пьяный, слегка покачивался. Виктор молчал, просто смотрел на него. В лунном свете Анатолий разглядел его лицо.
— Я тебя знаю? — Анатолий нахмурился. — Ты с завода?
— 8 октября 60-го года, — тихо сказал Виктор. — В парке ты толкнул женщину, беременную. Она упала, умерла.
Анатолий замер. Лицо его побледнело. Сигарета выпала из пальцев.
— Я... я не знаю, о чем ты.
— Ее звали Лидия. Она была моей женой. В ее животе был мой сын.
Анатолий попятился, руки его затряслись.
— Слушай, это было давно. Мы не хотели. Это случайность.
— Случайность, — повторил Виктор. Голос его был спокойным, почти безразличным. — Она умерла, ребенок умер, а ты живешь, пьешь, рыбачишь.
Анатолий попытался бежать, но Виктор был быстрее. Он схватил его за плечо, развернул, ударил в живот. Анатолий согнулся, захрипел, упал на колени. Виктор достал заточку.
— Пожалуйста, пожалуйста, не надо! — Анатолий плакал, захлебываясь слезами. — Я заплачу, я дам денег, все, что хочешь!
Виктор посмотрел на него и вдруг почувствовал пустоту. Он думал, что в этот момент испытает облегчение, радость, торжество. Но ничего, только пустота.
— Это не за деньги, – тихо сказал он и ударил.
Не буду описывать подробности, скажу только, что Анатолий умер быстро. Виктор не мучил его, просто сделал то, что должен был сделать. Потом вытер заточку, спрятал в карман, оттащил тело в лес, закопал под слоем листьев и земли. Неглубоко. Виктор знал, что рано или поздно его найдут. Но к тому времени он будет далеко. Он вернулся в Свердловск, собрал вещи, уехал в тот же день. Через неделю в газетах появилась заметка. Трагически погиб молодой инженер. Написали, что Анатолий утонул в озере, напившись. Друзья его подтвердили, что он был пьян. Никто не искал убийцу, никто не заподозрил. Виктор уехал в Ленинград за Борисом Крыловым.
Ленинград встретил Виктора дождем и ветром. Октябрь 1963-го. Город был красивым, величественным, но холодным. Каменные дома, мосты над Невой, шпиль Адмиралтейства. Виктор снял комнату в коммуналке на Васильевском острове, устроился на судостроительный завод имени Андре Марти. Борис Крылов работал там же инженером в конструкторском бюро. Виктор снова начал наблюдать. Но в этот раз он был осторожнее. Он понимал, что два убийства – это уже не случайность. Если он оставит улики, его вычислят. Поэтому он не спешил. Борис был другим, не таким беспечным, как Анатолий. Он был замкнутым, нервным. Жил один, почти ни с кем не общался. Ходил на работу и обратно, по вечерам сидел дома, читал книги, слушал радио. Иногда ходил в кино, но всегда один. Виктор наблюдал за ним три месяца, изучал каждый шаг. И заметил одну вещь. Каждое воскресенье Борис ходил в баню. Общественную баню на Большом проспекте. Приходил в девять утра, когда там было мало народу. Парился, мылся, уходил через два часа. Это была возможность.
В декабре, в одно из воскресений, Виктор пришел в ту же баню. Подождал, пока Борис зайдет в парилку. Там было несколько человек, но Виктор дождался, когда они вышли. Остались только он и Борис. Борис сидел на верхней полке, обливался водой. Виктор сел рядом, молча. Борис посмотрел на него, кивнул вежливо, отвернулся.
— Помнишь октябрь 60-го? – тихо спросил Виктор.
Борис замер, медленно повернул голову.
— Что?
— Парк. Каменск-Уральский. Беременная женщина. Вы толкнули ее. Она умерла.
Лицо Бориса исказилось. Он попытался встать, но Виктор схватил его за руку.
— Сиди, – сказал Виктор. — Тихо, кричать бесполезно. Здесь никого нет.
— Ты... ты кто? — голос Бориса дрожал.
— Ее муж.
Борис застонал, закрыл лицо руками.
— Это был не я. Я не хотел. Это Анатолий. Он толкнул. Мы просто стояли.
— Стояли и смеялись, — сказал Виктор. — Знаю. Мария рассказала.
— Послушай, я жалею. Клянусь, я жалею. Я каждый день думаю об этом. Я не могу спать. Я...
Виктор посмотрел на него и увидел, что Борис не врет. Он действительно жалеет, действительно мучается. Но это не имело значения. Лида мертва, Саша мертв. Раскаяние не вернет их.
— Прости, — сказал Виктор и столкнул Бориса с полки.
Борис упал на раскаленные камни печи, закричал. Попытался встать, но Виктор прижал его голову к камням. Запах горелой плоти заполнил парилку. Борис дергался, хрипел, а потом затих. Виктор отпустил его, вышел из парилки. Быстро оделся, ушел из бани. Через час в газетах написали: трагический случай в бане. Мужчина поскользнулся и упал на печь. Скончался от ожогов. Никто ничего не заподозрил. Виктор уехал в Москву. За Игорем Савельевым.
Москва. Зима 1964 года. Виктор приехал в столицу в феврале. Город был огромный, многолюдный, шумный. Он затерялся в толпе, снял комнату в общежитии, устроился на завод. Игорь Савельев учился в МАИ на третьем курсе. Жил в студенческом общежитии, был активистом комсомола, подавал большие надежды. Виктор наблюдал за ним месяцами. Игорь был молод, энергичен, всегда в окружении друзей. Ходил на лекции, в библиотеку, на вечеринки. У него была девушка, красивая, смеющаяся. Они гуляли по Москве, держались за руки, целовались на Красной площади. И каждый раз, когда Виктор видел их, что-то внутри него сжималось. Потому что Игорь был счастлив. А Лида лежала в земле.
Виктор ждал подходящего момента, и он пришел в мае. Игорь поехал с друзьями на дачу за город отмечать окончание сессии. Виктор узнал об этом, подслушав разговор в студенческой столовой. Он поехал следом. Дача была в Подмосковье, в лесу, старый деревянный дом с верандой. Игорь и его друзья пили, пели под гитару, жарили шашлыки. Виктор сидел в лесу, ждал. Ночью Игорь вышел покурить. Один. Виктор подошел к нему.
— Игорь Савельев? – спросил он.
Игорь обернулся.
— Да. А вы кто?
— Октябрь шестидесятого. Каменск. Парк. Помнишь?
Игорь нахмурился.
— Что?
— Лидия Громова, ты был там, когда Анатолий толкнул ее.
Лицо Игоря стало белым.
— Я... Слушай, это было давно. Мы были пьяны. Это ошибка.
— Ошибка, которая убила мою жену и моего сына.
Игорь попятился.
— Ты хочешь денег? Я дам. Отец даст. Сколько хочешь.
Виктор молча достал заточку.
— Нет, нет, пожалуйста.
Игорь упал на колени.
— Я не хотел, клянусь, это был не я.
— Ты был там. Ты смеялся. Этого достаточно.
И ударил. Игорь умер быстро. Виктор закопал его в лесу, неглубоко, под елью. Через неделю его нашли. Написали в газетах, что студент пропал во время прогулки, заблудился, замерз. Родители плакали на похоронах. Девушка рыдала у гроба. Виктор ничего не чувствовал. Только пустоту. Все большую и большую пустоту. Остался один.
Павел Макаров. 30 лет. Тридцать проклятых лет Виктор искал Павла Макарова. После Игоря он вернулся в Каменск-Уральский. Хотел закончить все быстро. Но Павел исчез. Уехал куда-то, след простыл. Виктор пытался найти его через старые связи, через знакомых Марии, но ничего. Павел словно растворился. Годы шли. Виктор жил на грани. Работал на заводах, перебивался случайными заработками, скитался по городам. Он постарел. Волосы поседели, лицо покрылось морщинами, спина согнулась. Но он не сдавался. В 70-х он узнал, что Павел вернулся. Живет в Свердловске, работает директором торгового предприятия. Женился, родились дети. Дочь, сын. Обычная советская семья.
Виктор снова начал наблюдать. Но теперь он был стар, болен. Сердце давало сбои, руки дрожали. Он понимал, что времени осталось мало. И вот в 1992 году он узнал, что дочь Павла выходит замуж. Свадьба будет в ресторане «Уральский» в Свердловске. Большая, пышная свадьба. Павел, конечно, будет там. Виктор принял решение. Это будет последний раз. Последний шанс. Он достал старый пистолет. Самодельный, сваренный еще в 70-х из труб и пружин. Проверил. Работает. Зарядил. Спрятал под плащ.
День свадьбы. Ресторан полон гостей. Музыка, смех, тосты. Виктор пробрался через служебный вход. Старый, сгорбленный, в грязном плаще. Охрана даже не обратила внимания. Подумали, что дворник или кто-то из обслуги. Он стоял в темном коридоре, смотрел в зал через приоткрытую дверь. Видел Павла. Старый, лысый, с брюхом, в костюме, с красным лицом. Он обнимал дочь, смеялся, пил шампанское. Счастливый, довольный. Виктор вытащил пистолет. Направил. Палец на курке. И вдруг он увидел ее, дочь Павла, молодую, в белом платье с букетом. Она смеялась, обнимала отца. И на секунду Виктор увидел в ней Лиду, такую же молодую, счастливую. Его рука дрогнула. Он не мог. Не мог стрелять здесь, на глазах у этой девушки. Она не виновата. Она не знает, что ее отец убийца. Виктор опустил пистолет, развернулся, пошел к выходу.
Но у двери его ждал Павел. Он вышел покурить, случайно увидел Виктора, посмотрел на него и узнал. Спустя 32 года узнал.
— Ты, — прошептал Павел. — Громов.
Виктор молча кивнул. Павел побледнел, отступил на шаг.
— Ты пришел за мной.
— Да.
Они стояли в коридоре, старые, измученные жизнью люди. Убийца и мститель.
— Остальные... — Павел облизнул губы. — Анатолий, Борис, Игорь. Это ты?
— Я.
Павел закрыл глаза.
— Я знал. Все это время я знал, что ты придешь. Я ждал.
Виктор поднял пистолет.
— Тогда ты готов.
Павел кивнул. Потом посмотрел в сторону зала, где звучала музыка, где смеялась его дочь.
— Только прошу, не здесь, не при ней.
Виктор посмотрел на него и неожиданно кивнул.
— Хорошо, пойдем.
Они вышли из ресторана, пошли по ночному городу, два старика, один с пистолетом, другой без. Дошли до старого парка. Того самого парка, где 32 года назад умерла Лида. Здесь все началось. Здесь все должно закончиться. Они остановились у пруда. Луна отражалась в воде. Тишина.
— Прости, — сказал Павел. — Я знаю, что это ничего не значит. Но прости.
Виктор молчал.
— Я думал об этом каждый день, — продолжал Павел. — Каждый божий день. Я не мог забыть ее лицо. То, как она упала, как мы убежали. Я трус. Всегда был трусом.
Виктор поднял пистолет, направил в грудь Павла.
— Ты убил мою жизнь, мою семью, мое будущее.
— Я знаю.
— Ты украл у меня 32 года.
— Знаю.
Виктор стоял, держа пистолет, палец на курке. Одно движение, и все закончится. 32 года борьбы, боли, мести. Одно движение. Но он не мог, потому что вдруг понял, если он убьет Павла, ничего не изменится. Лида не вернется, Саша не вернется, его жизнь не вернется. Останется только пустота, еще большая, еще холоднее. Месть не лечит, она только разрушает.
Виктор опустил пистолет, выбросил его в пруд, посмотрел на Павла.
— Живи, но знай, что каждый день твоей жизни – это мой подарок тебе. И каждый день ты будешь помнить, что я мог убить тебя, но не стал, потому что ты не стоишь этого.
Павел упал на колени, заплакал. Старый жалкий человек, сломленный виной. Виктор развернулся и ушел.
Прошло 8 лет, 2000 год. Виктор лежал в больнице в палате для безнадежных. Рак. Последняя стадия. Врачи говорили: несколько дней, максимум неделя. Он лежал и смотрел в окно. За окном шел снег. Тихо, спокойно, красиво. К нему пришла Мария, старая, согнутая, с палочкой. Села рядом, взяла его за руку.
— Витя, – тихо сказала она. — Ты мстил всю жизнь. Ты нашел их всех. Тебе легче?
Виктор молчал долго, потом тихо сказал:
— Нет.
Мария заплакала.
— Зачем ты это делал? Зачем губил себя?
Виктор посмотрел на нее.
— Я не знаю. Я думал, что месть даст мне покой. Но она только отняла все остальное. Друзей, жизнь, себя.
— Лида бы не хотела этого, — прошептала Мария.
— Знаю. — Виктор закрыл глаза. — Но я не мог иначе. Я просто не мог.
Мария сидела рядом, держала его за руку, пока он не уснул. А когда он проснулся, ее уже не было. Была только медсестра, которая молча поправила капельницу и ушла. Виктор лежал один. В пустой палате. В пустой жизни.
Он прожил 62 года. Из них 32 потратил на месть. А что осталось? Пустота. Холодная, безжизненная пустота.