Перехода ждать пришлось долго. Светофор на Красноармейской работает по сорок секунд – я знаю, потому что хожу здесь каждое утро. Тридцать три года подряд. Из дома до больницы – четырнадцать минут, если ноги здоровые. С тростью – двадцать две.
Зелёный загорелся. Я шагнула на зебру.
Колено стрельнуло сразу – на втором шаге. Я замедлилась. Не остановилась, нет. Просто пошла медленнее. Трость стукнула по асфальту, я перенесла вес, сделала шаг. Ещё один.
Сзади рявкнул сигнал. Длинный, злой, прямо в спину.
Я не обернулась. Продолжала идти. Середина зебры. Ещё четыре метра.
Внедорожник – чёрный, огромный, с хромированными порогами – стоял у правого поворота. Стекло поехало вниз. Лицо в окне – красное, крупное, бритое. Золотые часы блеснули на запястье, когда он взмахнул рукой.
– Ты чего ползаешь, бабка? Двигай давай! Люди ждут!
Бабка. Мне шестьдесят один год. Я – заведующая кардиохирургическим отделением областной больницы. Тридцать три года за операционным столом. Четыре тысячи восемьсот операций. Я шью человеческие сердца. Руками, которыми сейчас сжимаю рукоятку трости.
Но он этого не знал. Он видел женщину с палкой, которая медленно идёт по переходу. И ему было некогда.
Я остановилась. Не от обиды – от чего-то другого. Повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Он ожидал, что я суетливо побегу, или начну кричать в ответ, или опущу голову.
Я не сделала ни того, ни другого.
– Я ползаю, потому что колено, – сказала я. Не громко, но он услышал. Окно было открыто. – А вы хамите, потому что можете. Пока можете.
Он фыркнул.
– Философ, блин. Давай, двигай.
Я дошла до тротуара. Внедорожник рванул с места, обдав меня грязной водой из лужи. Май, но лужи ещё держатся после ночного дождя. Брызги попали на плащ, на левый рукав.
Я стряхнула капли. Посмотрела вслед машине. Запомнила номер. Не специально – просто привычка. Тридцать три года я запоминаю цифры: давление, пульс, время наркоза, объём кровопотери. Номер машины запомнился сам. Е 847 КМ.
Пошла дальше. Колено ныло. Рукав мокрый. Утро понедельника, май, восемь часов двенадцать минут. Впереди – двенадцатичасовая смена. Три плановые операции, обход, консилиум по четвёртому пациенту.
У проходной больницы стояла Вера – медсестра из моего отделения. Курила, пряча сигарету в кулак.
– Галина Петровна, на вас лица нет.
– На мне – грязь. Облили.
– Кто?
– Хам на внедорожнике. Не важно.
Важно было другое. У меня в девять – операция. Аортокоронарное шунтирование, пациентка шестидесяти трёх лет. Нужны ровные руки и пустая голова. Руки – ровные. А голова гудела от слова «бабка».
Я зашла в кабинет. Повесила мокрый плащ на вешалку. Поставила трость в угол. Посмотрела на неё. Деревянная ручка, гладкая от ладони. Я хожу с ней одиннадцать месяцев – с тех пор, как поскользнулась на больничной лестнице и порвала связку. Операцию делать не стала – некогда, отделение не на кого оставить. Ходила на уколах, потом – на трости. Нога зажила, но колено так и осталось – ноет, стреляет, не даёт ходить быстро.
И вот – «ползаешь, бабка».
Я надела хирургическую шапочку. Вымыла руки. Семь минут – по протоколу, щёткой, до локтей. Вошла в операционную.
Четыре часа. Шунтирование прошло чисто. Пациентка – стабильна. Я вышла, сняла перчатки. Пальцы гудели. Обычное дело – после четырёх часов за столом.
В коридоре ждал Андрей Викторович – мой заместитель. Сорок пять лет, хороший хирург, через пару лет будет отличным. Но пока – не тянет самые сложные случаи. Протезирование аортального клапана, например. В нашей области это делаю только я. В стране – четверо. Четыре хирурга на сто сорок шесть миллионов человек.
– Галина Петровна, звонили из кардиологии. Поступает экстренный пациент. Направляют к нам. Аортальный стеноз, критический. Нужна операция в ближайшие дни.
– Карта есть?
– Принесут через час.
– Хорошо. Пусть несут.
Я пошла в кабинет, налила чай. Рука привычно потянулась к трости – я уже не замечаю, как опираюсь на неё. Тело запомнило.
Карту принесли в два часа дня. Я открыла. Ласкин Дмитрий Олегович, 1984 года рождения, сорок два года. Аортальный стеноз, тяжёлая степень. Стоял в очереди на операцию в Москве – три месяца. Не дождался. Приступ. «Скорая». Кардиологическое отделение областной. И оттуда – к нам. Потому что в Москву его везти нельзя, а здесь – только я.
Я читала карту, и ничто не предвещало. Обычный пациент. Обычная история. Бизнесмен, владелец сети автосалонов, есть средства, мог бы оперироваться за границей за восемь миллионов, но не успел – приступ случился раньше.
В четверг вечером его перевели к нам. Я надела халат, взяла трость и пошла в палату.
Открыла дверь.
Он лежал на кровати, серый, с капельницей. Рубашка расстёгнута, на тумбочке – пакет с вещами. Сверху – золотые часы. Те самые. Я узнала их раньше, чем лицо.
А потом подняла глаза.
Крупное лицо. Бритое. Красное – но сейчас серое от боли. Тот самый. Внедорожник, Красноармейская, понедельник. «Ты чего ползаешь, бабка?»
Е 847 КМ.
Я стояла в дверях. Он посмотрел на меня мутным взглядом. Не узнал. Конечно не узнал – откуда? На переходе я была женщиной с палкой. Здесь – врач в белом халате, с бейджиком «Рощина Г.П., заведующая отделением кардиохирургии».
Я развернулась. Молча. Вышла. Закрыла за собой дверь.
Прошла по коридору. Зашла в свой кабинет. Села за стол. Положила руки на карту пациента. Ласкин Дмитрий Олегович, сорок два года, аортальный стеноз, критический. Без операции – прогноз от двух недель до трёх месяцев.
Его жизнь зависела от моей подписи. Направление на операцию должна утвердить я – и только я. Оперировать – тоже мне. Андрей не потянет. В Москву везти поздно.
Я сидела в кабинете, смотрела на ручку и не могла её поднять.
За стеной, в палате, лежал человек, который четыре дня назад назвал меня бабкой и облил грязной водой из лужи. А теперь его сердце – в моих руках. В буквальном смысле.
Что бы вы сделали на моём месте?
Хотите узнать, какое решение я приняла? Продолжение – в следующей части.
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно и подписывайтесь на наш канал «Неукротимые дамы».
Продолжение: