Лодку у Фёдора украли ночью.
Не так, чтобы с шумом, не так, чтобы кто-то слыхал скрип вёсел или плеск у берега. Нет. Увели тихо, по-воровски, как уводят не вещь — удачу. Утром Фёдор вышел к реке, поёжился от сырого ветра, хотел, как обычно, переправиться на тот берег, к сенокосу, а глянул — и будто в животе у него пусто стало: на месте лодки только чёрная вмятина в траве, верёвка оборвана, у берега круги да сор.
Он сначала не поверил. Постоял. Потом огляделся — мало ли, может, отвязалась, унесло. Но нет. Лодки не было.
А лодка у Фёдора была не простая. Сам ладил, сам смолил, сам на ней и рыбу ловил, и в райцентр ездил, и однажды в половодье соседскую девчонку с собакой вытащил. Лодка эта ему как живая была. Не в том смысле, что разговаривала, а в том, что знала его руки и слушалась, как собака хозяина.
Фёдор сел на бревно, закурил, глядя в воду. Лицо у него было каменное, только щека дёргалась.
К вечеру по деревне уже пошёл разговор.
— У Фёдора лодку сперли, — говорили у магазина.
— Да кому она понадобилась? — удивлялись.
— А ты не удивляйся. Сейчас и старый гвоздь на металлолом тащат.
Фёдор молчал. Сначала молчал, потом стал ходить по дворам. Спрашивал без крика, но так, что люди сразу опускали глаза.
— Не видел?
— Не.
— А слышал?
— Не.
— Ну, ладно.
Он не обвинял никого прямо. Но вся деревня и без того знала: кто-то взял. И знал Фёдор, что если молчать, то потом и корову уведут, и дом вынесут, а ты будешь только руками разводить.
Под вечер он дошёл до Гришки Трунова.
Тот жил на краю деревни, в кривом доме, где забор был как пьяный, а во дворе вечно стояли какие-то железки, старые моторы да пустые канистры. Гришка был парень смекалистый, язык острый, глаза бегают. Таких в деревне не любят, но и в лицо не говорят — опасаются: у них и наглость, и хитрость, и какая-то своя дерзкая сила.
Фёдор постучал.
Гришка вышел не сразу. Сначала щёлкнул засов, потом появилась его голова, потом весь он — худой, в грязной майке, с сигаретой в зубах.
— Чего надо?
— Лодку видел? — спросил Фёдор.
— Какую ещё лодку?
— Мою.
Гришка ухмыльнулся.
— А с чего я должен твою лодку видеть?
Фёдор посмотрел на него долгим взглядом.
— С того, что вчера ты у реки крутился.
— Мало ли кто где крутится.
— У меня там лодка стояла.
— Стояла — значит, плохо стояла.
Слова эти были сказаны так, что у Фёдора в груди что-то щёлкнуло. Но он сдержался.
— Не шути, Гришка.
— А я и не шучу.
Тут из-за дома вышла Гришкина мать, сухая, сгорбленная, с ведром в руке.
— Гриша, ты опять язык распустил? — сказала она устало. — Сколько можно?
Гришка зло сплюнул.
— Да надоели вы все.
И вдруг Фёдор увидел: в сарае, за распахнутой дверью, стоит его лодка. Не вся видна, но по носу, по синей полосе — его. Сердце у Фёдора ударило тяжело, как молотком по доске.
— Вон она, — сказал он тихо.
Гришка обернулся, и лицо у него на миг изменилось: бледность, злость, страх — всё смешалось.
— Это не твоя.
— Моя.
— Докажи.
Фёдор шагнул вперёд.
— Сейчас и докажу.
Но Гришка уже прыгнул в сторону, схватил железную трубу, что лежала у стены. Мать его ахнула.
— Не дури! — крикнула она.
Фёдор остановился. Не потому что испугался. А потому что увидел: в глазах у Гришки не наглость уже была, а настоящая, звериная паника. Такой человек может не только лодку украсть — и человека утопить способен, если прижмут.
— Отдай по-хорошему, — сказал Фёдор.
— А не отдам?
— Тогда по-другому выйдет.
Они стояли молча. Слышно было только, как где-то за огородами лает собака да скрипит старый флюгер на ветру.
И тут случилось то, чего никто не ждал.
Из-за сарая выскочил мальчишка лет десяти — Гришкин племянник, весь в грязи, с вытаращенными глазами.
— Дядь Гриш! Там… там милиция!
Гришка метнулся к забору, но было поздно. Во двор уже входили двое: участковый и сельский бригадир. А за ними — соседка Прасковья, которая, как водится, всё видела, всё слышала и всё донесла, не забыв прибавить от себя полдеревни.
— Вот он! — сказала она громко, тыча пальцем. — Воровал! Я сразу говорила!
Гришка побелел. Труба выпала у него из рук.
— Да это не воровал я! — закричал он. — Я… я на время взял!
— На время? — переспросил Фёдор.
— Хотел обратно поставить!
— Ночью?
— Да не украл я!
Но никто уже не слушал.
И тут Фёдор понял: лодка, конечно, важна. Но важнее другое — человек сам себя поймал. Потому что не в лодке было дело. Гришка давно уже жил так, будто всё вокруг — ничьё. Что плохо лежит, то бери. Что плохо стоит, то толкни. А потом и душа у него стала как сарай без замка.
Участковый посмотрел на Фёдора:
— Твоя лодка?
— Моя.
— Забирай.
Фёдор пошёл в сарай. Провёл ладонью по борту. Лодка была цела, только на дне грязь да чужой окурок.
Он вынес её к реке, поставил на воду. Лодка качнулась, будто узнала хозяина.
Гришку в тот вечер увели. Люди потом ещё долго обсуждали, что да как. Кто-то говорил — жалко парня. Кто-то — сам виноват. Кто-то — да разве из-за лодки всё это? Нет, не из-за лодки. Из-за того, что вовремя не остановился.
А Фёдор сидел на берегу до темноты и курил одну за одной.
Потом поднялся, сел в лодку и тихо оттолкнулся от берега.
Вода под ним шла чёрная, живая. Далеко на том берегу мерцали окна. Где-то кричала поздняя птица. А он грёб молча, тяжело, и думал не о лодке даже, а о том, как в жизни всё просто: взял чужое — и уже не ты хозяин, а чужая беда тебя держит.
И не подумал Гришка, чем всё кончится.
А кончилось так, что лодка вернулась домой, а он — нет.