— Ну когда уже? — спросила она, даже не поздоровавшись.
Я только переступила порог их квартиры. Снимала сапоги, вешала куртку. А она стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я ей должна.
— Здравствуйте, Нина Павловна, — сказала я.
— Здравствуйте-здравствуйте. Я про внука спрашиваю. Когда уже будет?
Я промолчала. Прошла на кухню, где Серёжа уже сидел за столом с чашкой чая. Он поднял глаза, виновато улыбнулся.
— Мам, дай человеку раздеться, — сказал он.
— Я два года даю. Два года! — голос свекрови разнёсся по всей квартире. — Мои подруги уже внуков нянчат, а я что? Жду, пока ваша мать раскачается?
Я села за стол. Руки дрожали. Я спрятала их под стол.
— Нина Павловна, мы работаем над этим вопросом, — сказала я спокойно.
— Работаете! — она всплеснула руками. — Я знаю эту работу. Ты на работе работаешь, домой приезжаешь уставшая. Какие тут дети? Ты вообще рожать собралась или нет?
Серёжа молчал. Я посмотрела на него. Он смотрел в чашку.
— Я собралась, — сказала я. — Но это наше с Серёжей дело.
— Наше? — свекровь подошла ближе. — А кто фамилию продолжать будет? Кто квартиру получит? Вы вообще понимаете, что без детей семья — не семья?
Я встала.
— Нам пора, — сказала я. — Серёжа, мы уходим.
— Ты чего? — он удивился. — Мы только пришли.
— Я сказала — пора.
Я вышла в коридор, начала обуваться. Свекровь стояла в дверях кухни, смотрела.
— Истеричка, — бросила она. — С такой и правда детей не наделаешь.
Я обулась, открыла дверь и вышла. Серёжа догнал меня на лестнице.
— Ты чего устроила? — спросил он. — Мама же просто переживает.
— Просто переживает? — я остановилась. — Серёжа, она меня два года каждый визит этим достаёт. Каждый! Я уже боюсь к ним приезжать.
— Ну она старенькая, ей хочется внуков.
— А мне? Мне не хочется? — голос сорвался. Я закрыла лицо руками. — Ты хоть раз заступился? Хоть раз сказал: «Мама, не лезь»?
Он молчал. Я пошла вниз по лестнице. Слёзы текли, я вытирала их рукавом.
— Даш, подожди, — крикнул он. — Ну что ты плачешь? Ну скажет и скажет. Не обращай внимания.
— Я не могу, — сказала я. — Я больше не могу.
Мы поженились четыре года назад. Серёжа — хороший, добрый, спокойный. Я думала, мне повезло. Он не пьёт, не гуляет, не поднимает руку. Работает, помогает по дому. Идеальный муж. С одним «но» — его мать.
Нина Павловна — женщина властная, привыкшая управлять. Она воспитывала Серёжу одна, с детства внушила ему, что он — её главный мужчина, её опора. Сначала мне казалось, это мило. Потом — странно. Потом — невыносимо.
Первые два года она не лезла. Спрашивала аккуратно: «Когда планируете?» Я отвечала: «Пока не торопимся». Она кивала, но взгляд был красноречивый.
Потом началось. Сначала намёки. Потом честные вопросы. Потом требования.
— Вам уже за тридцать, — говорила она. — Поздно будет.
— Даша, ты бы в поликлинику сходила, проверилась.
— Моя подруга сказала, есть хороший врач по женской части. Записать вас?
Я вежливо отказывалась. Серёжа отмалчивался.
А дело было не в том, что я не хотела. Я хотела. Очень. Мы пробовали год. Потом второй. Ничего не получалось. Я пошла к врачу. Потом к другому. Потом к третьему.
Диагноз мне поставили через полтора года обследований. Эндометриоз. Тяжёлая форма. Шансы на естественную беременность — минимальные. Врач сказала: «Можно попробовать ЭКО, но гарантий никто не даст. И вам нужно готовиться к длительному лечению».
Я вышла из кабинета, села на скамейку в коридоре. Плакала. Потом взяла себя в руки, поехала домой. Серёже рассказала вечером.
— Сделаем ЭКО, — сказал он. — Найдём деньги.
— Ты понимаешь, что это не гарантия?
— Понимаю. Но мы попробуем.
Я согласилась. Начала лечение. Гормоны, уколы, бесконечные анализы. Я терпела, потому что хотела ребёнка. Не для свекрови. Для себя. Для нас.
Свекрови мы не сказали. Серёжа предложил подождать, пока всё не решится. Я согласилась. И каждый её вопрос, каждый намёк, каждое требование я проглатывала молча. Потому что не могла сказать правду. Потому что не была готова.
1. ЭКО не удалось. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри всё обрывается. Серёжа сидел рядом, держал за руку. Молчал. Не знал, что сказать.
— Давай попробуем ещё, — сказал я.
— Давай.
2. ЭКО тоже не удалось. Врач разводила руками. Сказала, что нужно сделать перерыв, восстановить организм. Назначила новое лечение, новые анализы.
В этот момент свекровь усилила давление. Она звонила каждый день. Приезжала без предупреждения. Заходила, оглядывала квартиру, качала головой.
— Беспорядок у вас, — говорила. — Где ребёнку играть?
— Нина Павловна, у нас нет ребёнка, — напоминала я.
— Вот именно! И не будет, пока вы оба на работе пропадаете.
Я сжимала зубы. Серёжа отводил глаза.
В тот вечер, после очередного визита, я не выдержала.
— Серёжа, скажи ей, — попросила я. — Скажи правду. Я больше не могу врать.
— Она не поймёт.
— А я понимаю? Я через это прохожу. Каждый день. Каждый укол. Каждую неудачу. А она меня добивает.
— Хорошо. Скажу.
Он не сказал. Прошла неделя, вторая. Свекровь продолжала атаковать. Я молчала. Копила.
А потом случился тот вечер.
Мы пришли к ней на ужин. Я знала, что будет, но надеялась на чудо. Чуда не случилось.
— Ну что, — начала она, едва мы сели за стол. — Новости есть?
— Какие новости, мам? — спросил Серёжа.
— Про внука. Ты что, не понимаешь? — она положила ложку. — Я уже три года жду. Три! Моя сестра уже двух внуков нянчит. А я?
— Мам, мы...
— Молчи! — перебила она. — Я с ней хочу поговорить.
Она повернулась ко мне.
— Даша, я тебя как женщина женщину спрашиваю. Ты вообще рожать собираешься? Или ты нас всех обманываешь?
— Я собираюсь, — сказала я тихо.
— Тогда чего тянешь? Возраст уже не тот. Родишь больного. Потом будешь жалеть.
— Мама! — Серёжа попытался остановить.
— Не перебивай! Я для вас стараюсь. Она ходит тут, сытая, довольная, а ты на неё молишься. А толку? Кто фамилию продолжит? Кому квартиру оставим?
— Нина Павловна, — сказала я, поднимая глаза. — Вы действительно хочешь знать, почему нет детей?
— Хочу.
Я встала, взяла сумку. Достала папку, которую носила с собой уже три месяца. На всякий случай. Сегодня этот случай настал.
— Вот, — я положила папку на стол. — Здесь все мои анализы. Все выписки. Заключения. Результаты двух ЭКО, которые не удались. Диагноз, который мне поставили полтора года назад.
Она смотрела на папку, не трогая.
— Я бесплодна, — сказала я. — Не на сто процентов, но шансы почти нулевые. Я колю гормоны, я хожу по врачам, я трачу деньги, нервы, здоровье. Я пытаюсь. Но у меня пока не получается.
Свекровь побледнела. Открыла папку, начала листать. Я смотрела на неё. Внутри была пустота. Ни злости, ни обиды. Только усталость.
— Зачем вы меня мучили? — спросила я. — Зачем вы три года требовали, унижали, лезли? Вы думали, я не хочу? Вы думали, я специально?
— Я... — она закрыла папку. — Я не знала.
— А вы спросили? Вы хоть раз спросили: «Даша, у вас всё в порядке? Может, вам нужна помощь?» Вы требовали. Вы меня обвиняли. Вы говорили, что я не женщина, что я эгоистка, что я разрушаю вашу семью.
Серёжа сидел, закрыв лицо руками.
— Ты знал? — спросила свекровь у сына.
— Знал, — сказал он глухо. — Я всё знал.
— И молчал?
— А что я должен был сказать? Что моя мать издевается над моей женой, а я ничего не могу сделать?
— Я не издевалась, — тихо сказала она.
— Издевались, — я села. — Вы знаете, сколько ночей я проплакала после ваших визитов? Сколько раз хотела всё бросить, уйти, развестись, только чтобы больше вас не слышать?
Она молчала. Смотрела на папку, потом на меня, потом на сына.
— Я не хотела, — сказала она. — Я думала... я хотела как лучше.
— Я знаю, — сказала я. — Но лучше не получилось.
Я взяла папку, встала.
— Пойдём, Серёжа. Я хочу домой.
Мы вышли. В машине я молчала. Серёжа молчал.
— Прости, — сказал он, когда мы заехали во двор.
— За что?
— Что не защитил.
— Ты не защитил, — согласилась я. — Но сейчас не об этом. Я больше не хочу к ней. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.
— Она поняла. Она извинилась.
— Она извинилась перед собой. За то, что её поймали. Она не извинилась передо мной.
Я вышла из машины, пошла в подъезд.
Свекровь не звонила неделю. Потом позвонила Серёже. Говорили долго. Он вышел из комнаты, закрылся на кухне. Я не подслушивала.
Через два дня она приехала. Сама. С тортом. Я открыла дверь, увидела её — растерянную, старую. Без обычной уверенности, без властного взгляда.
— Можно? — спросила она.
Я посторонилась.
Она прошла на кухню, поставила торт на стол. Села.
— Я пришла извиниться, — сказала она. — По-настоящему. Не перед собой. Перед тобой.
Я села напротив.
— Я была неправа, — продолжала она. — Я лезла не в своё дело. Я думала, что имею право. Я переживала, но это не оправдание. Ты прости меня, Даша.
Я смотрела на неё. Впервые за три года она смотрела на меня не как на соперницу, не как на инкубатор для внуков. Как на человека.
— Я прощаю, — сказала я. — Но больше так нельзя.
— Нельзя, — согласилась она. — Я поняла.
Мы пили чай с её тортом. Разговаривали о работе, о ремонте, о погоде. О детях — ни слова.
Потом она ушла. На прощание обняла меня. Впервые за четыре года.
Через полгода я забеременела. Естественно. Врачи разводили руками — чудо, не иначе. Я не знаю, чудо или нет. Может, организм отдохнул от стресса. Может, просто повезло.
Родила я девочку. Аню. Свекровь приехала в роддом с цветами, с подарками. Стояла у окна, смотрела, как я кормлю.
— Красивая, — сказала она. — Вся в тебя.
Я улыбнулась.
— Нина Павловна, — сказала я. — Вы не будете учить меня, как растить?
— Не буду, — сказала она. — Обещаю.
— Тогда можете брать внучку на руки.
Она взяла Аню. Осторожно, будто хрустальную. Смотрела на неё, и у неё текли слёзы.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё спасибо.
Я смотрела на них и думала: может, нам всем просто нужно было перестать врать. Перестать молчать. Перестать делать вид, что всё нормально, когда внутри всё кипит.
Может, если бы я сказала правду раньше, мы бы не прошли через этот ад. Но, может, именно этот ад заставил нас услышать друг друга.
Аня заплакала. Свекровь отдала её мне.
— Я потом приду, — сказала она. — Отдохни.
Она вышла. Я осталась с дочкой. И поняла: теперь всё будет по-другому. Не потому, что родился ребёнок. А потому, что мы перестали делать вид.