Знаете, тайга — она ведь не просто лес. Это огромный, живой организм, со своими законами, которые пострашнее любых человеческих судов будут. Здесь нельзя врать, нельзя брать лишнего и, самое главное, нельзя проходить мимо чужой беды, даже если эта беда случилась со зверем. Матвей Кузьмич, егерь наш местный, человек был старой закалки.
Про таких говорят: «кремень». Немногословный, глаза внимательные, будто в самую душу смотрят, а руки — как корни старого дуба, узловатые и сильные. Всю жизнь он в лесу прожил, понимал его лучше, чем людей порой. И вот история эта, о которой я вам поведать хочу, случилась с ним аккурат лет пять назад.
Стояла тогда осень — самая что ни на есть пакостная. Ноябрь уже на пятки наступал, дожди лили неделями, превращая землю в холодный кисель. Лес стоял черный, продрогший, сбросивший листву и готовый к долгому зимнему сну.
Матвей в тот день обходил дальний участок, тот, что местные «Черными топями» кличут. Место гиблое, недоброе. Торфяные болота там тянутся на версты, и горе тому, кто тропы не знает. Даже зверь старается эти места стороной обходить, особенно в такую погоду, когда границы между твердой землей и зыбкой трясиной размываются дождем.
Шел Кузьмич, привычно поправляя на плече старенькую двустволку, сапоги хлюпали, с капюшона вода текла за шиворот. И вдруг остановился. Слух у него, несмотря на шестой десяток, был как у молодого рысенка. Сквозь шум дождя и ветра пробивался звук, от которого даже у бывалого таежника мороз по коже пошел. Не вой, не рев, а какой-то жуткий, захлебывающийся визг, переходящий в тяжелый, булькающий хрип. Звук смертного отчаяния.
— Эко кого-то угораздило, — пробормотал Матвей себе под нос, сдвигая брови. — Никак лосиха в окно провалилась?
Повернул он с тропы, пошел на звук, осторожно ступая, проверяя каждый шаг шестом. Болото здесь коварное: сверху вроде мох зеленый, клюква краснеет, а ступишь — и ухнешь с головой в ледяную жижу, только пузыри пойдут.
Метров через триста вышел он к большому «окну» — открытому участку торфяной жижи. И сердце у егеря дрогнуло. Посреди этой черной, маслянистой грязи бился не лось, а кабан. Да какой кабан! Исполин, настоящий хозяин тайги. Секач весом, почитай, килограммов под двести, а то и боле. Спина широченная, вся в жесткой, как проволока, щетине, сейчас слипшейся от грязи. Голова — как пивной котел, с маленькими, налитыми кровью от натуги глазками.
Зверь уже выбился из сил. Трясина затянула его по самую шею. Он лишь изредка дергал мощным телом, пытаясь найти опору, но ноги вязли только глубже, и он снова издавал этот страшный, хриплый стон, выдувая пятаком грязные пузыри.
Матвей подошел ближе, насколько осмелился. Кабан заметил человека. Затих на мгновение, уставился на него. В этом взгляде не было угрозы, только дикая, первобытная тоска и мольба о помощи. И тут Матвей разглядел деталь, которая потом на всю жизнь ему запомнилась: правый клык у секача, мощный, изогнутый кинжал, был наполовину обломан. Видать, в старых битвах потерял.
— Ну что, брат, — тихо сказал Матвей, прислоняя ружье к березе. — Попал ты в переплет. Серьезный переплет.
Ситуация была — хуже не придумаешь. По уму, надо было развернуться и уйти. Ну, или прекратить мучения зверя одним выстрелом. Потому как спасать такого монстра в одиночку — это чистое безумие. Даже если удастся его вытянуть, кто поручится, что ошалевший от страха и боли зверь не бросится на спасителя? Секач в ярости страшнее медведя, он клыками человека вскроет, как консервную банку, за секунду.
Матвей стоял, смотрел на погибающего исполина, слушал, как тяжело тот дышит. И не смог уйти. Совесть, она ведь такая штука — спать потом не даст.
— Ладно, — выдохнул он, скидывая рюкзак. — Попробуем, черт клыкастый. Авось не сожрешь меня сдуру.
Началась каторжная работа. Часа три, не меньше, Матвей рубил окрестный сухостой, таскал тяжелые жерди, укладывая гать — настил, по которому можно было подобраться к зверю. Пот заливал глаза, спина ныла, руки дрожали от напряжения. Пару раз он сам чуть не соскользнул в трясину, едва успев ухватиться за ветку. Кабан все это время следил за ним, перестав биться. Казалось, он понял: этот маленький двуногий — его единственный шанс.
Когда гать была готова, Матвей достал из рюкзака ручную лебедку — вещь в тайге незаменимую, и моток толстого стального троса. Закрепил лебедку на стволе крепкой сосны на берегу. Самое страшное было — накинуть петлю.
Матвей полз по шатающимся жердям, чувствуя, как под ними ходит ходуном бездонная топь. Подобрался к морде зверя. От кабана пахло тиной, диким зверем и страхом.
— Тише, дядя, тише, — ласково приговаривал Матвей, стараясь не делать резких движений. — Я тебе помочь хочу. Не дури только.
Он ожидал, что секач дернется, попытается ударить головой, но зверь лежал смирно, только мелко дрожал. Матвей, рискуя остаться без рук, быстро накинул петлю из троса под передние лопатки, затянул, проверил надежность. И пополз обратно.
А потом началось самое тяжелое. Матвей крутил ручку лебедки, упираясь ногами в землю, стиснув зубы до скрипа. Трос натянулся, зазвенел, как струна. Сначала казалось, что ничего не выйдет — болото не хотело отдавать свою добычу, чмокало, держало мертво. Матвей рычал от напряжения, чувствуя, как трещат жилы.
И вдруг — пошло! Медленно, по сантиметру, черная туша начала ползти из грязи. Кабан, почувствовав опору, тоже начал помогать, отчаянно работая передними ногами, цепляясь за настил.
— Давай, родной, давай! — кричал Матвей, уже не помня себя. — Еще немного! Навались!
Когда задние ноги зверя коснулись твердой земли, Матвей, бросив лебедку, кубарем откатился за толстое дерево и вскинул ружье. Руки ходуном ходили.
Секач лежал на берегу, тяжело, с присвистом дыша. Грязь стекала с него ручьями. Прошло минут пять, прежде чем он нашел в себе силы подняться. Встал на дрожащие ноги, отряхнулся так, что брызги полетели во все стороны. И повернул голову в сторону Матвея.
Егерь замер, палец лег на курок. Сейчас все решится. Кабан смотрел на него своими маленькими глазками, шумно втягивал воздух пятаком. Потом сделал шаг в сторону человека. Матвей напрягся. Но зверь остановился, издал странный звук — не то хрюканье, не то вздох облегчения. Казалось, он запоминал запах того, кто подарил ему вторую жизнь.
Еще секунда — и огромный зверь развернулся и, ломая кусты, тяжело ушел в чащу. Матвей сполз по стволу дерева на землю, достал кисет с табаком дрожащими пальцами.
— Живи, бродяга, — сказал он в пустоту. — Долго живи.
На этом бы истории и закончиться. Матвей вернулся домой затемно, вымотанный в край, жене ничего не сказал, только баню попросил истопить пожарче. Прошло время. Осень сменилась зимой. И какой зимой!
Таких снегов старожилы давно не припомнили. Завалило тайгу по самые крыши зимовий. Морозы стояли лютые, за сорок градусов, деревья трещали от холода, как пушечные выстрелы. Для зверя настало тяжелое время. Глубокий снег, бескормица.
В конце января Матвей собрался на дальний кордон — проверить кормушки для копытных. Дело это святое: не подсыплешь сена да соли — половина стада к весне поляжет. Ушел он на лыжах, с ночевкой. Добрался нормально, кормушки наполнил, переночевал в избушке, а утром двинулся в обратный путь.
И тут погода начала портиться. Небо затянуло свинцовыми тучами, поднялся ветер, началась пурга. Свет белый померк. Снег валил такой стеной, что в двух шагах ничего не видно было. Матвей шел, с трудом переставляя лыжи, ориентируясь больше по чутью. И вдруг почувствовал — неладное.
Спиной почувствовал тяжелый, голодный взгляд. Оглянулся — никого, только снежная круговерть. Но опыт не пропьешь. За ним шли.
Через десять минут он увидел их. Серые, поджарые тени, мелькающие между деревьями. Волки. Стая. Штук шесть, не меньше. Зимой, в голодный год, волчья стая — это страшная сила. Они не боятся человека, голод гонит их вперед, заставляет забыть осторожность.
Матвей прибавил ходу, но куда там — по такому снегу на лыжах от серых не убежишь. Они шли грамотно, брали его в кольцо, отрезая пути к отступлению. Загоняли, как сохатого. Вожак, крупный матерый волк с порванным ухом, шел чуть впереди, нагло показываясь на глаза. Они знали, что он один. Знали, что он устал.
Матвей понял: дело дрянь. Он остановился возле раскидистого кедра, сбросил лыжи, чтобы удобнее было стоять. Снял с плеча двустволку. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ну что, серые, — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Кто первый? Подходи, угощу!
Волки сжимали кольцо. Они не спешили, наслаждаясь моментом, чувствуя страх жертвы. Вожак подошел метров на пятнадцать, оскалился, показывая желтые клыки. Сейчас начнется.
Матвей прицелился в вожака. Надо бить наверняка, показать им силу. Плавно нажал на спусковой крючок.
Щелк.
Звук этот показался Матвею громче грома. Осечка! Проклятый старый патрон, видать, отсырел или капсюль переморозило. Холодный пот прошиб егеря. Волки, услышав щелчок, поняли всё мгновенно. Вожак припал к земле, готовясь к прыжку.
Матвей в панике перевел ствол на другого волка, который подбирался слева, нажал второй курок. Грохнул выстрел! Но руки дрожали, и заряд картечи прошел мимо, лишь слегка зацепив бок хищника. Волк взвизгнул, отскочил, но тут же вернулся в строй.
Он остался безоружным. Перезарядить двустволку он не успеет — они бросятся сразу, как только он переломит ружье.
— Вот и всё, Матвей Кузьмич, — прошептал он побелевшими губами. — Отбегался ты по тайге.
Он отбросил бесполезное ружье, выхватил из ножен охотничий нож. Клинок тускло блеснул в зимних сумерках. Мало толку от ножа против стаи, но продать свою жизнь он собирался дорого. Прижался спиной к шершавому стволу кедра, выставил нож вперед.
Вожак коротко рыкнул, давая команду. Стая напряглась. Вожак прыгнул первым — серая молния, летящая прямо в горло.
И в этот самый миг, когда Матвей уже мысленно попрощался с белым светом, лес содрогнулся. Сбоку, из непролазного заснеженного ельника, раздался такой дикий, утробный рев, что, казалось, снег с веток посыпался.
Не успел никто ничего понять, как сквозь снежную пелену, ломая толстые сучья как спички, на поляну вырвалась темная, огромная гора мышц. Это был не зверь, это был живой таран, пущенный самой тайгой.
Огромный кабан на полном ходу, не сбавляя скорости, врезался в летящего вожака. Удар был страшной силы. Волчьего атамана отбросило метров на пять, он перекувырнулся в воздухе и рухнул в сугроб, жалобно заскулив.
Матвей опустил нож, не веря своим глазам. На поляне стоял тот самый секач. Он узнал его сразу, несмотря на снег и сумерки. Луна на секунду выглянула из-за туч, и ее свет упал на морду исполина, высветив страшное оружие — и тот самый, наполовину обломанный правый клык.
— Ты? — только и смог выдохнуть Матвей.
Кабан не смотрел на него. Он смотрел на волков. Из его ноздрей с шумом вырывались клубы пара, щетина на загривке стояла дыбом. Он был воплощением ярости и силы.
Стая на секунду опешила, но голод и численное преимущество взяли свое. Оставшиеся пятеро волков бросились на кабана со всех сторон. Началась битва, какую редко увидишь. Первобытная, жестокая схватка не на жизнь, а на смерть.
Кабан был страшен. Его шкура, особенно на боках и шее, — это настоящий «калкан», броня из хрящей и толстой кожи, которую не всякая пуля возьмет, не то что волчий клык. Волки висли на нем, пытаясь добраться до сухожилий на ногах, но секач стряхивал их мощными рывками тела, как назойливых мух. Он крутился на месте с невероятной для такой туши ловкостью, нанося короткие, страшные удары головой.
Его левый, целый клык, острый как бритва, работал как коса. Один волк, слишком близко сунувшийся к морде, был отброшен с распоротым боком, кувыркаясь и воя от боли.
Матвей стоял, прижавшись к дереву, боясь пошевелиться. Он видел, что кабан не просто дерется. Он занял позицию так, что прикрывал человека своим массивным телом, не давая волкам приблизиться к кедру. Он стал живым щитом между Матвеем и смертью.
Бой длился недолго, может, минуты три-четыре. Но по напряжению это были вечные минуты. Волки быстро поняли, что им не одолеть этого бронированного монстра. Двое были серьезно ранены, вожак едва поднялся из сугроба, прихрамывая на заднюю лапу. Их охотничий азарт сменился страхом.
Вожак издал короткий, тоскливый вой — сигнал к отступлению. Стая, поджав хвосты и огрызаясь, растворилась в метели так же быстро, как и появилась, оставив на снегу капли крови.
На поляне повисла тяжелая, звенящая тишина. Только слышно было тяжелое дыхание двух живых существ посреди мертвого зимнего леса.
Матвей, чувствуя, как ноги становятся ватными, медленно сполз по стволу кедра, сел в снег. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Он все еще сжимал в руке нож.
Кабан стоял метрах в трех от него. Он не уходил. Весь в снегу, на клыках и щетине — кровь волков. Он медленно, величественно повернул свою огромную голову к человеку.
Их взгляды встретились. В этот момент между ними исчезла всякая пропасть — не было больше охотника и дичи, человека и зверя. Были только два бойца, два живых существа, выживших в этой суровой тайге. Матвей смотрел в эти маленькие, умные глаза и видел в них то, что многие люди давно потеряли, — благодарность и память.
— Спасибо, брат, — хрипло сказал Матвей. Голос его сорвался. — Выручил. Век помнить буду.
Кабан стоял еще несколько секунд, словно принимая эти слова. Потом он коротко, как-то по-деловому, утвердительно хрюкнул. В этом звуке не было угрозы, скорее, что-то вроде: «Квиты мы теперь, мужик».
Исполин развернулся, показав широкую спину, и медленно, тяжелой, уверенной походкой хозяина направился в сторону темного ельника, туда, откуда пришел. Вскоре его темный силуэт скрылся за деревьями, и только следы на снегу да примятый сугроб напоминали о том, что здесь произошло.
Матвей еще долго сидел под кедром, пока совсем не замерз. Потом с трудом встал, нашел свои лыжи, подобрал ружье. Дорога до зимовья была долгой, но он ее почти не заметил.
Всю дорогу он думал. Люди привыкли считать кабана зверем глупым, свирепым, этаким куском мяса, лишенным всякого благородства.
Но в ту ночь, стоя на дрожащих ногах посреди заснеженного леса, Матвей понял одну простую истину, которую тайга ему так наглядно показала. Она не судит по виду зверя, по его клыкам или шкуре. Она судит по делам.
И добро — оно ведь как тот брошенный в воду камень, круги от которого расходятся далеко-далеко. Это единственный патрон в твоем патронташе, который никогда не даст осечки, даже когда кажется, что надежды больше нет и смерть стоит за плечом.
И пока есть в мире эта память на добро, даже у дикого зверя, значит, не всё еще потеряно и нам, людям, есть чему поучиться у тайги.