Марк с Еленой прожили уже три с половиной года, и за всё это время Лена была в доме свекрови от силы четыре раза. Так, по большим праздникам заезжали на пару часов и обратно в город, к себе.
А тут Марк вдруг загорелся: мать звонила уже в третий раз за неделю, жаловалась, что соскучилась, что отец крышу на сарае чинил и спину сорвал, что грядки уже заросли, а сил нет...
Марк, надо сказать, сыном был покладистым, звонил матери каждое воскресенье, исправно, как по расписанию, кивал в трубку, даже если та говорила что-то, с чем он был категорически не согласен. И вот теперь он сидел за ужином, жевал макароны с сосиской и смотрел на жену просящим взглядом.
— Лен, — сказал он, отодвигая тарелку и складывая руки на столе, — мать опять звонила. Говорит, что мы совсем забыли, как она выглядит. Давай в эти выходные съездим? Дня на три, не больше. Ну пожалуйста.
— Марк, у меня в субботу запись к мастеру, — попробовала возразить Елена, хотя сама понимала, что возражения её слабые.
— Ну перенеси, — отмахнулся Марк таким тоном, будто это было самое простое дело на свете. — Ты же знаешь, мать обидится. Она уже и котлет нажарить обещала, и пирогов напечь. Соскучилась по нам.
— А твой папа как? Спина прошла? — спросила Елена больше для приличия, потому что отношения со свекром у неё были нейтральные.
— Да нормально, чего с ним сделается, — Марк махнул рукой. — Вечно у него что-то болит. Короче, я решил, что мы едем. В пятницу вечером туда, а в воскресенье вечером вернёмся. Я мать обрадую.
Елена вздохнула, но спорить не стала. За три с половиной года она уже выучила, что спорить с мужем, когда он что-то «решил», было примерно так же бесполезно, как уговаривать кота не лезть на шторы.
В пятницу вечером они загрузили в багажник сумку с вещами, пакет с гостинцами. Марк купил матери пушистый плед, а отцу бутылку коньяка. Дорога до деревни занимала часа два, если без пробок.
Лена всю дорогу смотрела в окно на мелькающие за стеклом берёзы и придорожные кафе с дурацкими названиями, слушала, как Марк подпевает радио, и думала о том, что, может быть, всё пройдёт нормально. Что три дня — это не так уж и много, что свекровь, в конце концов, женщина добрая.
Они приехали уже затемно. Дом стоял в конце улицы, подсвеченный единственным фонарём на столбе. Марк вырулил на гравийную дорожку, заглушил мотор, и тут же на крыльце зажёгся свет, дверь распахнулась, и оттуда вывалилась Татьяна Ивановна — маленькая, кругленькая, в цветастом переднике и с такой широкой улыбкой, что казалось, лицо её сейчас треснет от переполнявших чувств.
— Маркуша! — заверещала она на всю улицу, бросаясь к сыну, который только успел вылезти из машины. — А я уж думала, вы не приедете! А я тут с утра наготовила, напекла, ты даже не представляешь! Леночка, доченька, проходи скорее в дом, чего стоишь на холоде-то!
Елена выбралась из машины, поправила куртку, улыбнулась дежурной улыбкой и позволила себя обнять. От Татьяны Ивановны пахло жареным луком и ещё чем-то сладковато-приторным, от чего у Елены слегка защекотало в носу.
В доме было жарко, пахло едой, из кухни доносилось шипение, что-то жарилось на сковороде. На столе в большой комнате уже стояла тарелка с нарезанной колбасой, хлеб, солёные огурцы в миске, банка с компотом и полбуханки серого хлеба. Геннадий Петрович, отец Марка, сидел у телевизора, смотрел новости. Он встал и пошёл навстречу. Было понятно, что ждал и переживал, что пробки, что темно, что мало ли что.
— Ну, приехали, — сказал он, пожимая сыну руку, и Елене кивнул: — Здравствуй, дочка. Проходи, раздевайся, сейчас ужинать будем.
— А я вам котлеток нажарила, — с порога объявила Татьяна Ивановна, суетливо поправляя передник и зачем-то переставляя тарелки на столе. — С картошечкой, с лучком, с подливочкой. Маркуша, ты же любишь мои котлетки?
— Люблю, мам, ты же знаешь, — Марк уже стянул куртку, прошёл на кухню, заглянул в кастрюли, чем вызвал очередной прилив материнской гордости.
Лена разделась, повесила куртку в прихожей и прошла следом. Кухня у Татьяны Ивановны была небольшой, но уютной, если под словом «уют» понимать абсолютную заставленность всех горизонтальных поверхностей банками с закрутками, баночками со специями, тряпочками, пакетами с крупой и бесконечным количеством мисок.
— Садись, Леночка, садись, — Татьяна Ивановна пододвигала ей стул, вытирая его краем передника. — Ты, наверное, с дороги устала, я сейчас, я быстренько.
Она крутанулась на месте, схватила какую-то тарелку, поставила обратно, открыла духовку, оттуда пахнуло жареным мясом, и Елена невольно сглотнула. Голод давал о себе знать, в машине они только пили кофе из термоса, а нормально поесть так и не успели.
И тут Лена увидела это.
Татьяна Ивановна стояла у стола, на котором стояла чашка с сырым фаршем. Целая гора серо-розовой массы, из которой уже были слеплены десятка полтора котлет, аккуратных, круглых, выложенных ровными рядами на доске, посыпанных панировочными сухарями. Свекровь взяла очередной кусок фарша, ловко скатала его в шар, приплюснула, придавая форму, и тут же, этой же рукой, которая только что сжимала сырое мясо, залезла себе под левую подмышку.
Не просто почесала рассеянно, как чешут люди, когда у них что-то закололо, а именно залезла — всей пятернёй, основательно. С явным облегчением, поковырялась там пару секунд, почесала, вытащила руку и этой же самой рукой, не вымыв, даже не вытерев, продолжила лепить следующую котлету.
Елена почувствовала, как ее затошнило.
Она смотрела на эту руку — обычную женскую руку с коротко стрижеными ногтями, с обручальным кольцом, врезавшимся в распухший палец, с сеточкой мелких морщин на тыльной стороне, — и не могла отвести взгляд. Эта рука только что была под мышкой, потом вернулась в фарш. В фарш, из которого сейчас будут котлеты.
Котлеты Татьяна Ивановна посылала им с Марком замороженными целыми пакетами, и они эти котлеты жарили, ели, хвалили. Елена даже как-то сказала свекрови по телефону, что котлеты у неё «волшебные». И это было чистой правдой — вкус у них действительно был отличный....
— Мам, — позвал Марк из комнаты, — а у тебя чай есть? Мы с дороги замёрзли.
— Сейчас, сейчас, — отозвалась Татьяна Ивановна, продолжая лепить котлеты. — Я тут последние долепливаю, и будем ужинать.
Она снова взяла кусок фарша, и Елена заметила, как на доске, рядом с аккуратными рядами котлет, остались маленькие серые разводы — там, где рука свекрови касалась дерева. Или это ей только показалось? Елена моргнула, и картинка снова стала обычной — доска, фарш, котлеты, руки свекрови, которые лепили, придавали форму.
— Татьяна Ивановна, — тихо сказала Лена, — а может, я вам помогу? Давайте я долеплю, а вы пока чай поставьте.
— Ой, что ты, что же гостья! — запротестовала свекровь, даже руками замахала, отчего Елена внутренне содрогнулась. — Сиди-сиди, ты с дороги, отдыхай. Я сама, я уже почти всё.
И Татьяна Ивановна, подтверждая свои слова, взяла последний кусок фарша, слепила из него котлету, аккуратно положила её в ряд, потом посмотрела на свои руки, удовлетворённо кивнула, сполоснула их под краном — буквально на три секунды, без мыла, просто ополоснула водой, стряхнула капли над раковиной и вытерла их о передник.
Елена смотрела на эту картину и чувствовала отвращение.
Она попыталась взять себя в руки. Ну что такого? Ну почесала человек под мышкой, подумаешь. В конце концов, бабушка Елены, царство ей небесное, тоже когда тесто месила, могла и волосы поправить, и ничего — все живы-здоровы, никто не отравился. Может, она просто слишком брезгливая...
Но картинка стояла перед глазами, как застывший кадр: рука, подмышка, рука, фарш.
Ужин проходил в комнате, за большим столом, накрытым клеёнкой с цветочками. Татьяна Ивановна выставила сковороду с дымящимися котлетами — румяными, аппетитными, с корочкой, от запаха которых у нормального человека потекли бы слюнки, но у Елены рот наполнился слюной совсем по другой причине. Рядом стояла миска с пюре, политым маслом, тарелка с нарезанными помидорами и огурцами, хлеб, соленья, компот.
— Налетай, детки, — приговаривала свекровь, пододвигая к Елене тарелку с котлетами. — Вот эти, Леночка, возьми, они самые румяные. Я для вас старалась.
Елена смотрела на котлеты. Они выглядели совершенно нормально. Красивые, аппетитные, пахнут жареным луком и мясом. Марк уже взял себе две штуки, положил на тарелку, навалил гору пюре, нарезал огурец и с наслаждением отправил в рот первый кусок.
— М-м-м, мам, — протянул он с набитым ртом, — отпад. Как всегда.
— Ну слава Богу, — Татьяна Ивановна расплылась в улыбке, села на своё место напротив Лены, взяла котлету себе, отломила кусочек хлеба. — А то я переживала, может, соли мало положила или лука.
— Нормально всё, — Марк уже доедал первую котлету. — Ты всегда вкусно готовишь.
Геннадий Петрович молча ел, изредка кивая в знак одобрения. Он вообще был немногословным мужчиной, и за все время, что Елена его знала, самым длинным его монологом было описание того, как он менял масло в двигателе.
— Леночка, а ты чего не ешь? — спросила Татьяна Ивановна, с беспокойством глядя на почти нетронутую тарелку Елены. — Тебе не нравится? Может, пересолила?
— Нет-нет, всё вкусно, — быстро сказала Елена, понимая, что сейчас начнутся обиды, если она не возьмёт хотя бы кусочек. — Просто с дороги немного не по себе, желудок… ну вы понимаете. Я сейчас, чуть-чуть.
Она взяла вилку, отломила маленький кусочек котлеты — самый краешек, где корочка была особенно хрустящей, — и поднесла ко рту. Запах был вкусным, аппетитным, но стоило ей представить, что этот самый фарш месила рука, которая десять минут назад чесала подмышку, как кусочек застрял в горле, и Елена с трудом проглотила его, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тошнота.
— Вкусно, — выдавила она из себя, отодвигая тарелку. — Татьяна Ивановна, можно мне просто картошечки? И огурец. А котлета очень вкусная, правда, я просто правда не могу много есть после дороги.
— Ой, бедненькая, — запричитала свекровь, — ну конечно-конечно, ешь картошечку, а котлет я вам с собой положу. Я много нажарила, думала, вы с Маркушей голодные приедете.
Марк бросил на жену быстрый взгляд и продолжил уплетать котлеты, одну за другой, с аппетитом здорового мужчины, которого не мучают никакие лишние мысли о гигиене и происхождении еды.
Лена сидела, ковыряла вилкой пюре, жевала огурец и пыталась убедить себя, что она просто переутомилась, что у неё всегда была чувствительная нервная система. Что миллионы людей едят домашние котлеты, приготовленные руками их бабушек и мам, и ничего, живут до ста лет. Но перед глазами стояла рука. Рука, которая лезет подмышку.
После ужина Татьяна Ивановна убрала со стола. Марк ушёл с отцом в гараж, посмотреть, что там с генератором. Лена осталась на кухне одна со свекровью, которая заваривала чай в большом заварном чайнике с отколотым носиком.
— Ты, Леночка, не обижайся, что я так настойчиво вас приглашала. — сказала Татьяна Ивановна, разливая кипяток по кружкам. — Я очень рада, что вы приехали. Я же понимаю — город, карьера, всё такое. Но у матери сердце болит, хочется видеть, всё ли у вас хорошо.
— Всё хорошо, Татьяна Ивановна, — ответила Елена, принимая кружку. — Работа, дом, всё как у всех.
— Ну и слава Богу, — свекровь села напротив, подперла щёку рукой и уставилась на Елену с каким-то странным выражением. — А котлетки-то мои вы любите, я знаю. Маркуша всегда просит, чтобы я ему заморозку делала, когда приезжает. У вас в городе такого не купишь, всё с химией, а у меня своё, домашнее. Мясо своё, я сама на рынке у знакомых беру, проверенное. И фарш я всегда сама кручу, не доверяю магазинному.
Лена отхлебнула чай, обжигаясь, и почувствовала, как тошнота снова подкатывает к горлу, на этот раз сильнее. Чай был обычным, но стоило ей подумать о том, какие руки заваривали этот чай, какие руки мыли эти кружки, и она поставила кружку на стол, боясь сделать ещё глоток.
— Татьяна Ивановна, а можно я в комнату пойду? Что-то голова разболелась, наверное, с дороги.
— Иди, иди, доченька, — засуетилась свекровь, — там в шкафу бельё свежее, Маркуша знает, он тебе покажет. А если что-то нужно — кричи, я здесь.
Елена вышла из кухни, прошла в маленькую комнату, которая в этом доме считалась «гостевой», закрыла за собой дверь, села на кровать и поняла, что сейчас её вырвет.
Она сбегала в туалет в конце коридора, успела вовремя, и потом долго сидела на унитазе и пыталась дышать ровно.
Когда Марк вернулся из гаража, он нашёл её сидящей на кровати в позе человека, который пытается не думать о том, что у него внутри.
— Ты чего? — спросил он, присаживаясь рядом. — Правда плохо?
— Марк, — сказала Елена, глядя на него расширенными глазами, — я сейчас расскажу тебе кое-что, и ты, пожалуйста, не кричи и не смейся.
— Ну расскажи, — Марк нахмурился.
И она рассказала. Всё, как было: рука, подмышка, фарш, котлеты, тошнота. Рассказывала тихо, чтобы никто не услышал.
Марк смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать — то ли неверия, то ли раздражения, то ли попытки переварить информацию.
— Слушай, — сказал он после паузы, — ну мать же не специально. Она просто… ну, почесалась. С кем не бывает? Ты что, думаешь, наши бабушки в деревне мыли руки после каждого чиха? Это жизнь, Лена. Домашняя еда.
— Марк, она не помыла руки, — Елена чувствовала, что голос её начинает дрожать, хотя она очень старалась сохранять спокойствие. — Она полезла этой же рукой в фарш. И она вообще не пользуется мылом, я видела — она сполоснула водой и вытерла о передник. И я теперь вспоминаю все те заморозки, которые она нам посылала, и я просто не могу.
— Ну и что ты предлагаешь? — голос Марка стал жёстче. — Сказать матери, что она грязными руками котлеты лепит? Ты представляешь, что будет? Она же обидится. Она же для нас старается, понимаешь? Для нас!
— Я не хочу ей говорить, — Елена закрыла лицо руками. — Я просто не могу это есть никогда больше. Я не могу смотреть на её еду и я не знаю, что мне делать.
Марк встал, прошёлся по комнате, запустил пятерню в волосы, что у него всегда было признаком сильного раздражения.
— Лен, ты драматизируешь, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Ну почесалась женщина, ну бывает. Ты что, сама никогда на кухне не чешешься? Или волосы не поправляешь? Это не стерильная операционная, это обычная домашняя кухня. Если ты начнёшь за всем следить, ты просто с ума сойдёшь.
— Я мою руки, — тихо сказала Елена. — Я мою руки перед тем, как готовить. Я мою руки после того, как притронулась к чему-то, что не должно быть в еде. Я считаю, что это нормально.
— Ну значит, ты молодец, — Марк говорил уже почти зло, и Елена поняла, что он не на её стороне. — Но моя мать всю жизнь так готовит. Я вырос на этих котлетах, и ничего, здоровый, как бык. Ты же сама говорила, что они вкусные.
— Я не знала, — Елена подняла на него глаза. — Теперь я знаю. И не могу это забыть.
— Ну и забей, — Марк махнул рукой. — Серьёзно, Лен, ты из мухи слона раздуваешь. Подумаешь, подмышка. Это не задница, в конце концов. И вообще, ты бы видела, как в ресторанах готовят. Там и волосы в салатах, пальцы в супах. А ты ешь и не знаешь.
— Марк, пожалуйста, — Елена почувствовала, что сейчас или заплачет, или её снова вырвёт. — Не надо мне рассказывать про рестораны. Мне от этого не легче.
— Ладно, — Марк вздохнул, подошёл, сел рядом, обнял её за плечи. — Давай так: ты не ешь, если не хочешь. Я маме скажу, что ты заболела, желудок там, или что-то ещё. Но ты только не говори ничего такого. Она не поймёт. Обидится на всю жизнь.
— Я не скажу, — Елена уткнулась ему в плечо. — Я просто хочу уехать.
— Завтра уедем, — пообещал Марк. — Я скажу, что у тебя температура поднялась, и нам нужно вернуться. Нормально?
— Нормально, — прошептала Елена, хотя нормально ей не было.
Она легла на кровать, Марк выключил свет, и они лежали в темноте, слушая, как за стеной тихо работает телевизор, как изредка кашляет Геннадий Петрович, как Татьяна Ивановна гремит посудой на кухне.
Елена смотрела в потолок и думала о том, что они прожили с Марком три с половиной года, и всё это время она ела замороженные котлеты свекрови, не зная, какими руками они лепились. Она вспоминала, как хвалила их, как просила Татьяну Ивановну передать рецепт, как искренне восхищалась вкусом. И теперь она не могла отделаться от мысли, что, возможно, именно этот самый «секретный ингредиент» и делал котлеты такими особенными.
Утром Лена проснулась разбитая. Марк уже не спал, он сидел на кухне с родителями, пил чай, о чём-то разговаривал. До Лены доносились приглушённые голоса и смех. Она полежала ещё немного, понимая, что выходить из комнаты ей совершенно не хочется, но и лежать здесь вечность она не может.
Она умылась в туалете холодной водой и вышла на кухню.
— Ой, Леночка, — всплеснула руками Татьяна Ивановна, — Маркуша сказал, тебе ночью плохо было? Температура? Давай я тебе чай с малиной заварю, у меня своя, с прошлого года осталась.
— Спасибо, Татьяна Ивановна, — Елена села на стул, стараясь не смотреть на стол, где стояла тарелка с оставшимися со вчера котлетами, накрытая марлей от мух. — Мне уже лучше. Наверное, просто что-то съела в дороге.
— Ой, эти придорожные кафе, — покачала головой свекровь, ставя перед ней кружку с чаем и пододвигая банку с малиновым вареньем. — Я всегда говорю Гене — лучше дома поесть, чем там. А вы всё равно в эти кафе заезжаете. Вот и результат.
— Мам, — вмешался Марк, — мы вообще-то не заезжали никуда. Только кофе из термоса пили.
— Ну значит, что-то другое, — не сдавалась Татьяна Ивановна. — Организм — он штука тонкая. А ты, Леночка, малинки попей, она всё выгонит.
Елена взяла кружку, отхлебнула маленький глоток, чувствуя, как тёплый напиток растекается по телу, и вдруг подумала: а мыла ли Татьяна Ивановна руки, когда заваривала этот чай? Она поняла, что если продолжит думать в этом направлении, то сойдёт с ума. Нужно было либо принять, либо просто больше сюда не приезжать.
— Татьяна Ивановна, — сказала она, отставляя кружку, — спасибо вам большое за гостеприимство, но мне, наверное, правда лучше домой поехать. Марк сказал, что мы сегодня уедем.
— Ну как сегодня? — огорчилась свекровь. — Вы же только приехали! Я вам ещё пирогов напечь хотела, щей наварить. Маркуша любит мои щи.
— В следующий раз, мам, — Марк встал, чмокнул мать в щёку. — Лена правда плохо себя чувствует, ей нужно домой, в комфортные условия. А я через пару недель приеду, один, помогу отцу с крышей, и тогда ты мне и щей наваришь, и пирогов напечёшь. Договорились?
Татьяна Ивановна вздохнула, посмотрела на Елену, потом на Марка, потом снова на Елену, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Елене стало не по себе — будто свекровь всё поняла. Всё. И про котлеты, и про подмышку, и про то, почему невестка вдруг «заболела» сразу после ужина.
— Ну как хотите, — сказала Татьяна Ивановна, и голос её стал суше. — Я вам заморозку с собой дам. Я тут налепила много, в морозилке лежат, вам как раз на неделю хватит.
Елена почувствовала, как кровь отлила от лица, но смогла выдавить из себя:
— Спасибо, Татьяна Ивановна. Вы очень добры.
Они собирались быстро. Марк загрузил сумки в машину, пока Елена прощалась с Геннадием Петровичем, который пожал ей руку своей большой сухой ладонью и сказал: «Выздоравливай, дочка. Приезжайте, когда поправишься». Татьяна Ивановна вынесла пакет и сунула его Марку в руки.
— Тут котлетки, — сказала она, — и немного варенья. И сала моего, вы любите. Ешьте на здоровье.
— Спасибо, мам, — Марк поцеловал её в щёку, и Елена заметила, что свекровь не улыбнулась в ответ — просто кивнула и быстро ушла в дом, не дожидаясь, пока они сядут в машину.
Всю дорогу обратно Лена молчала. Пакет с котлетами лежал в багажнике, и она чувствовала его присутствие физически, как будто там, за спинкой сиденья, находилось что-то живое и опасное. Марк тоже молчал. Он был обижен, это чувствовалось по тому, как он сжимал руль, как переключал передачи резче, чем нужно, как смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы.
— Ты можешь их съесть, — тихо сказала Лена, когда они въехали в город. — Я не против. Я просто не буду.
— Лен, — Марк выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, будто они не два часа ехали по трассе, а разгружали вагоны. — Ты хоть понимаешь, что мать всё поняла?
— Что поняла? — Елена обернулась к нему.
— Всё. Она же не дура. Она видела, что ты ничего не ела. А потом ты «заболела». И мы уехали на следующее утро. Она всё поняла, Лен. Она обиделась и я её понимаю.
— А меня ты не понимаешь? — резко спросила Лена.
Он не ответил.
Дома Елена зашла на кухню, открыла холодильник, посмотрела на чистые полки, на аккуратно расставленные банки, на разделочные доски, которые она мыла после каждого использования, и вдруг почувствовала, что здесь, в её пространстве, всё в порядке. Здесь всё чисто. Здесь руки моют перед едой. Здесь нет котлет, которые лепили рукой, только что побывавшей в подмышке.
Марк занёс пакет из машины, поставил его в морозилку и закрыл дверцу.
— Ты не будешь их есть? — спросила Елена.
— Буду, — ответил Марк, и в его голосе прозвучал вызов. — Это мамины котлеты. Я всю жизнь их ем.
Он развернулся и ушёл в душ, оставив Елену одну на кухне. Она подошла к раковине, открыла кран, взяла кусок мыла и начала мыть руки. Долго, тщательно, с мылом, с тёплой водой, намыливая до локтей, как это делают перед операцией. Потом закрыла кран, вытерла руки чистым полотенцем и подумала: а имеет ли это всё теперь значение? Можно ли отмыть то, что уже въелось в память?
Она не знала.
Но одно она знала точно: больше она не съест ни одной котлеты, приготовленной руками Татьяны Ивановны. И никакие уговоры, никакие обиды, никакое «она же не специально» не заставят её сделать это снова.
А через три дня Марк пожарил на ужин четыре котлеты, навалил пюре, нарезал солёный огурец и сел есть.
— Будешь? — спросил он, протягивая Лене вилку с откусанной котлетой.
— Нет, — сказала Елена. — Спасибо.
Она вышла из-за стола, села в кресло в гостиной и включила телевизор, прибавив звук, чтобы не слышать, как Марк жуёт.
Лена знала, что эта поездка изменила что-то в их семье — что-то, что, возможно, уже не склеить обратно. И всё из-за руки. Обычной женской руки, которая почесала там, где чесалось.
Она закрыла глаза и решила больше об этом не думать. Если не думать, то можно жить дальше. Есть то, что готовишь сама и никогда не брать в рот ничего, что сделано чужими руками.