В середине мая на Печоре ещё не поймёшь: то ли весна, то ли зима с ума сходит. По берегам уже чернеет земля, снег сел, осунулся, а река всё ещё тащит по себе серый, ломкий лёд. Льдины идут молча, друг о друга трутся, шуршат, будто кто-то в темноте пилит доску.
Охотник Афанасий Никитич стоял на берегу, щурился на реку и думал, что вот-вот, дней через пять, пойдёт по вырубке, поглядит капканы, а там уж и утка пойдёт. День был тихий, с холодком. Воздух пах талой водой, ивняком и сыростью. Он уже собирался домой, как вдруг пригляделся и даже шагнул вперёд.
По льду на реке плыл снегоход.
Не ехал, не катился — плыл. Как будто и не машина вовсе, а какая-то нелепая железная животина, которую Печора взяла да и понесла к морю. Снегоход то боком повернётся, то носом упрётся в льдину, то снова сдвинется и поплывёт дальше. У Афанасия Никитича даже рот приоткрылся.
— Батюшки… — сказал он вслух. — Это ж чего творится-то?
Он долго не моргал, всё глядел. Потом понял: ещё немного — и снесёт его в протоку, разобьёт об лёд, утопит. А вещь-то ведь не копейка. Да и не в этом было дело. Вещь чужая — значит, надо спасать. Так у него в голове и щёлкнуло: надо.
Он быстро пошёл к своей «казанке». Лодка у него была старенькая, проверенная, с облупленным бортом, но крепкая. На корме стоял мотор «Ветерок» — старый, капризный, зато если заведётся, то идёт как миленький. Афанасий Никитич спихнул лодку на воду, полез в неё, дёрнул шнур.
Мотор сначала чихнул, потом закашлялся, потом нехотя затарахтел.
— Давай, родной, — сказал он ему. — Не подведи. Тут не баловство.
Лодка пошла по весенней воде, рыча и подпрыгивая на мелкой волне. Холодный ветер бил в лицо, руки сразу задубели. Охотник сидел, сгорбившись, весь в движении, весь собранный. Глаз у него был цепкий, охотничий: видел и лёд, и воду, и снос, и то, как лучше подойти к снегоходу.
Но Печора просто так добычу не отдаёт.
Когда до снегохода оставалось совсем немного, из-под льда вывернулась тяжёлая белая глыба и с маху стукнула в борт «казанки». Удар был такой, что лодка аж взвизгнула, накренилась, и Афанасий Никитич, не удержавшись, вцепился обеими руками в борт.
— Ах ты, язви тебя!..
Вода хлынула внутрь. Лодка опасно легла на бок. Ещё секунда — и перевернётся, а там уж ищи ветра в поле. У Афанасия Никитича и сердце сжалось, и горло пересохло. Но он не бросил румпель. Не кинулся. Только выровнялся, выругался тихо и снова направил лодку к снегоходу.
На берегу, за кустами, кто-то из деревенских увидел, закричал:
— Афанасий Никитич! Да ты куда?! Вернись!
Но он даже не оглянулся.
— Не вернусь! — бросил он в ответ. — Не для того вышел!
И повёл лодку дальше.
Снегоход уже почти стоял в кромке льда, зажатый льдинами, мокрый, тяжёлый, будто устал ждать. Афанасий Никитич подошёл вплотную, заглушил мотор, чтобы не стукнуть машиной о борт, и принялся работать руками. Сначала верёвку бросил, подтянул. Потом ещё ближе подтащил. Потом, упершись ногой в банку, стал осторожно переваливать снегоход в лодку.
Тяжёлый, чертяка. Скользкий, ледяной. Лодка стонет, вода ходуном ходит, а он всё равно — тянет, держит, поднимает. Лицо у него стало красное, жилы на шее вздулись, рубаха к спине прилипла. Но он не спешил. Он понимал: чуть поспешишь — и всё, пропадёшь.
— Ну, родной, давай, — бормотал он сквозь зубы. — Ещё малость… вот так… вот так…
И вытащил.
Снегоход тяжело лёг в лодку, почти утопив её корму. Афанасий Никитич ещё постоял, выравнивая груз, потом выдохнул и сел, будто мешок с него сняли.
На берег он шёл уже осторожно, прижимаясь к кромке льда. Печора всё ещё шумела, всё ещё гнала белые обломки, но лодка теперь слушалась лучше, будто сама понимала, что человек в ней сделал дело.
Когда пристали к берегу, деревенские молча помогли вытащить снегоход. Потом кто-то сказал:
— Ну, Афанасий Никитич… ты, выходит, не человек, а порода.
Он усмехнулся, вытер лицо рукавом и ответил просто:
— А чего делать-то? Утонул бы ведь.
И в этих простых словах было всё: и страх, и риск, и упрямство, и та мужицкая правда, которая не любит громких слов, но всегда идёт до конца.