Виталий Гинзбург – будущий нобелевский лауреат, один из создателей водородной бомбы, академик – в молодости уже успел жениться и развестись. Первый брак был студенческим, быстрым и таким же закономерно распался, как и был заключен. А потом в его жизнь вошла настоящая любовь – Нина Ермакова. Красивая, умная, с тяжелым взглядом человека, который уже видел изнанку советской справедливости. Она была ссыльной. Врагом народа. И это значило, что жениться на ней – не просто личное дело, а политический поступок, который мог стоить карьеры, свободы, а то и жизни.
Друзья отговаривали хором: «Нехорошо члену партии жениться на ссыльной. Могут и самого посадить». Гинзбург слушал, кивал и делал по-своему. Он не спрашивал Нину «за что», потому что в те годы этот вопрос звучал как минимум наивно, а как максимум – опасно. Но однажды, уже много лет спустя, его все же спросили. И он вспыхнул, как будто допрос был вчера.
«Ну что вы, в самом деле! – вскипел Гинзбург. – Эти люди всегда обижаются, когда спрашиваешь «за что». За то, что на Арбате жила. Статья 58-10. Она даже ничего не подписала, хотя ей десять дней не давали спать. Это целая история!»
История началась в конце 1930-х, когда по Москве прошла очередная волна арестов. Кого-то брали за дело, кого-то – за компанию, кого-то – просто потому, что окна выходили на улицу, по которой иногда проезжал Сталин. Нина Ермакова жила на Арбате. Этого оказалось достаточно, чтобы следователи записали ее в группу заговорщиков, которые якобы готовили покушение на вождя из окон ее квартиры. Что в том окне действительно можно было разглядеть – вопрос другой. Но обвинение строилось на одном: место жительства.
Ей не давали спать десять суток. Водили по кругу, требовали признаний, подписей. Она не подписала ничего – ни протокола, ни явки, ни оговора. Но и это не спасло. Помог случай: чекисты, готовившие дело, поленились проверить, куда именно выходят окна арбатской квартиры. А они, как выяснилось, смотрели во двор, а не на улицу, по которой ездил Сталин. Так что стрелять оттуда было физически невозможно. Халатность сыграла злую шутку со следствием – но приговор все равно вынесли. Тем, кого обвиняли в покушении, дали по десять лет. Нине, благодаря тому самому дворовому окну, срок урезали до трех. И отправили в ссылку в Горький.
Гинзбург, уже известный физик, работавший в ФИАНе, женился на ней, когда она была еще ссыльной. Он знал, на что идет. Первое, с чем столкнулся после свадьбы, – прописка. Нину не могли прописать в Москве. Она жила в Горьком, он – в столице. Год за годом он подавал ходатайства, собирал бумаги, объяснял, что жена ему нужна рядом, что она – не враг, что ее дело давно пересмотрено хотя бы по факту. Ничего не помогало.
Он пошел к директору института, академику Сергею Ивановичу Вавилову. Вавилов выслушал, подписал прошение, а потом вздохнул и сказал негромко: «Ты знаешь, я сам сестру жены никак не могу прописать. Она ссыльная, сейчас в Ростове». Гинзбург вышел из кабинета, понимая, что если у Вавилова – человека с фамилией, с именем, с положением – не получается, то его шансы вообще призрачны.
Позже директором ФИАНа стал академик Дмитрий Владимирович Скобельцин. Гинзбург снова пошел с ходатайством. Скобельцин подписал, не глядя. А потом, так же как и Вавилов, сказал правду: «Виталий Лазаревич, это бесполезно. У меня у самого брат сослан в Царево-Кокшайск, и я никак не могу его прописать в Москве».
Так и жили – он в Москве, она в Горьком, пока в марте 1953 года «Великий Вождь и Учитель» не откинулся, как выражались тогда вполголоса. Сразу после смерти Сталина Нине разрешили въезд в столицу. Потом – реабилитация. И здесь случился эпизод, который Гинзбург вспоминал с усмешкой, близкой к омерзению.
В ту самую комнату на Арбате, где когда-то жила Нина, пришли: офицер КГБ, понятые, секретарша из домоуправления. Составили акт. В акте торжественно зафиксировали, что окно квартиры не выходит на Арбат, а значит, покушение на Сталина из него было технически невозможно. Документ подписали, скрепили печатями. Нина получила его на руки – как доказательство собственной невиновности, подтвержденное теми самыми людьми, которые десять лет назад лишили ее свободы.
Гинзбург, глядя на этот акт, только головой качал. Система, которая сначала ломала жизнь из-за того, что окно выходило не туда, потом так же бюрократически фиксировала ошибку и считала дело закрытым. Нина прожила с ним долгую жизнь, стала его опорой, матерью его детей. Но память о тех годах – о десяти днях без сна, о Горьком, о бесконечных ходатайствах, о признании академиков, что они бессильны перед пропиской, – осталась навсегда.
Позже, когда Гинзбурга спрашивали, как он решился на такой брак, он отвечал коротко: «Я не спрашивал разрешения. Я просто любил». Но добавлял, что если бы Сталин прожил еще несколько лет, возможно, и его самого могли бы посадить – за то, что осмелился быть рядом с женщиной, чье окно однажды сочли опасным.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории и ставьте "Нравится"!