Марк Поповский - фронтовик, военный врач, прошедший Великую Отечественную и блокаду Ленинграда, а после войны ставший писателем и автором семнадцати книг о советских учёных - был человеком принципиальным: в 1977 году он вышел из Союза писателей в знак протеста против гонений на литераторов, после чего его перестали публиковать на родине, и вскоре он покинул СССР. Но ещё задолго до этих событий, в конце 1960-х, судьба привела его в Ташкент, в кабинет доктора медицинских наук, профессора Михаила Сионовича Софиева, который заведовал кафедрой эпидемиологии в местном медицинском институте. Они мирно беседовали о том, как изучают эпидемические болезни Средней Азии, когда в дверь поскреблись - не постучали, а именно поскреблись, так царапает дерево собака, требующая, чтобы её впустили. Софиев будто не заметил звука и продолжал говорить, только бровь его нетерпеливо дёргалась, а «собачья лапа» снова прошлась по двери, и тогда створка начала медленно приоткрываться - в щель просунулась маленькая смуглая рука, потом заглянуло юное лицо, и следом одна за другой в кабинет протиснулись три девушки в длинных восточных платьях и цветастых платках.
Девушки замерли у порога, молчали и смотрели на профессора, а он продолжал делать вид, что их нет, пока одна из них не начала тоненько повизгивать, а две другие не подхватили этот плач, переходящий в громкие всхлипывания. Софиев спросил что-то по-узбекски, не поворачивая головы, и ему ответили сквозь слёзы, после чего рыдания стали ещё отчаяннее. Поповский, глядя на эту картину, не выдержал и заметил профессору, что, наверное, жаль юных существ, которые так убиваются. «Эти юные существа - не что иное, как вымогательницы и лентяйки, - жёстко ответил Софиев. - Они шестой раз приходят ко мне за отметкой. Не сдавать экзамены, а именно получить отметку в зачётной книжке. В учебник они даже не заглядывали».
Дальше выяснилось, что студентки требовали от профессора поставить им удовлетворительную (а лучше хорошую) оценку по эпидемиологии инфекционных болезней - предмету, о котором они не имели ни малейшего представления, потому что не учили его, но при этом имели не лишённую житейской логики аргументацию: все остальные преподаватели института уже поставили им соответствующие отметки без экзаменов, а оценка по эпидемиологии нужна им для того, чтобы сдать постельное бельё в общежитии и уехать на каникулы, и завхоз скоро уйдёт, так что пусть профессор Софиев тоже поставит отметку, что ему стоит.
Софиев обхватил голову руками и с досадой принялся втолковывать просительницам, что их пошлют врачами в кишлак, а они ничего не знают о болезнях, с которыми там придётся столкнуться, и что они погубят своих больных, поэтому пусть идут и читают учебник. Девушки продолжали хныкать и бубнить про подушки с одеялами, пока профессор не рявкнул: «Читайте учебник!» - и барышни в платках, толкаясь, вылетели вон. Поповский с трудом сдерживал смех, но Софиеву было не до шуток - он выглядел по-настоящему взволнованным, и коллега спросил, неужели этот пустячный эпизод так его задел. Софиев ответил, что девушки сказали: другие преподаватели поставили им отметки, значит, какие-то предметы они всё-таки выучили, но на самом деле они не выучили ничего, потому что их школьные познания настолько жалки, что они просто не понимают того, о чём говорят на лекциях, они не сдавали ни анатомии, ни физиологии, ни микробиологии, но тем не менее переходят с курса на курс - и их переводят потому, что они из Кара-Калпакии.
Тут Поповскому открылась суть того, что происходило на его глазах: администрация обязывала профессоров ставить переводные баллы студентам из Кара-Калпакской автономной области и вообще студентам-узбекам, и такой порядок поддерживался десятилетиями, потому что таков был курс национальной политики на окраинах - отсталых и крайне малокультурных юношей и девушек из глухих кишлаков уговаривали, упрашивали, а по сути тащили в вузы силой, давали им стипендии, бесплатное общежитие и ставили переводные оценки независимо от того, как они учились, и в основе этого лежал затверженный лозунг о том, что в братской семье народов СССР все равны, все могут, а следовательно, все должны иметь свою национальную интеллигенцию - своих врачей, инженеров, писателей, учёных.
«Вот эти трое тоже скоро станут врачами, - покачал головой Софиев. - Не дай только вам Бог когда-нибудь искать у них медицинской помощи».
Не успел Поповский ответить, как дверь снова скрипнула - три барышни в цветастых платках протискивались обратно, теперь уже не плача, а победоносно улыбаясь, и в руках у каждой была зачётка. Слёзы, хныканье, стояние под дверью, весь этот спектакль, свидетелем которого он оказался, был на самом деле спектаклем постоянным и обыденным: в других кабинетах девушкам не приходилось ждать так долго, отметки им ставили по первому требованию, и только Софиев никак не мог привыкнуть к этой процедуре, но и его они приручили, потому что знали: хорошая отметка и переводной балл обеспечены им по самому месту рождения.
Эту историю Марк Поповский, уже оказавшись в эмиграции, включил в свои воспоминания, и сегодня она звучит как анекдот из жизни советской высшей школы. Эту же историю приводи А.П. Никонов в книге "За фасадом империи".
Подписывайтесь на канал и ставьте "Нравится", чтобы не пропускать выход новых историй.