Знаете, если присмотреться к Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову, он, конечно, тот еще «старосветский лев». Звучит гордо, а по факту — глупец, который потерял ниточку, связывающую его с реальностью. Смешно же: стоит ему услышать про драгоценности в стуле, как наш уездный кабальеро моментально срывается с места, надевает плащ искателя приключений, хотя по жизни он всего лишь побитый молью делопроизводитель ЗАГСа. Ладно бы еще молодой был, но тут-то возраст, наивность... В общем, с Кисы спрос невелик. Ему простительна эта близорукость — как финансовая, так и житейская.
А вот Остап — это совсем другая история. Человек-праздник, элегантный, как рояль, романтик и отчаянный двоеженец. Тот, кто знает толк в красивой жизни и умеет носить любой костюм так, будто он сшит у лучшего портного Парижа. Перед его обаянием не устояла ни вдова Грицацуева, ни даже видавший виды председатель одесской бубличной артели Кислярский. Казалось бы, бери от жизни всё! Но нет. Наш герой польстился на куш в двадцать пять тысяч советскими рублями (ноль-ноль копеек, как любили уточнять в те времена). Понесла же нелегкая этих двоих по стране в погоне за мифическим кладом.
Но давайте честно: ну зачем вам эти цацки, друзья? Зачем эти розовые мечты о далеких берегах Рио-де-Жанейро, если ваши-то таланты, Остап Ибрагимович, прямо здесь, на земле, горы золота могут свернуть? Вспомните, как вы славно щекотали нервы Кислярскому, выдоив из него почти полтыщи. А как красиво провернули дело с четырехсотрублевым взносом от «Союза меча и орала»? А дебют Кисы у цветника? Это же были чистой воды шедевры финансового гения!
Вот о чем я: если бы вы не увязли в этой стульях-бюрократии, а всю свою недюжинную энергию, напор и изобретательность направили бы в чистое русло — то есть на зарабатывание бабла здесь и сейчас, — никакие бриллианты мадам Петуховой вам бы и не сдались. Я уверен, при таком-то напоре вы бы за год накрутили сумму, ничуть не меньшую, чем та, что была спрятана в заветной табуретке.
Стоило Остапу всего лишь чуть-чуть притормозить, оглянуться по сторонам и перестать гнаться за миражом, как деньги сами потекли бы рекой в его карманы. Но нет, «концессия» — это же звучит гордо! А чем всё кончилось? Лежать с перерезанным горлом в холодном заброшенном общежитии имени Семашко. Грустно, девушки. Грустно, что великий комбинатор так и не понял: самое ценное — это не то, что спрятано в стуле, а то, что у него в голове.