Алина впервые пришла с вопросом «можно ли снова полюбить».
Год назад она похоронила мужа. Официальная причина — острая сердечная недостаточность на фоне алкогольной интоксикации. Неофициальная, та, что жила в её сердце, — он не выдержал, что его «девочка» пошла в гору.
— Мы начинали с нуля в Питере, — сказала она, устраиваясь в кресле и глядя на серое небо за окном. — Снимали комнату на окраине, ели доширак. Я была никем, менеджером за 30 тысяч. Он — мастером на производстве, добытчиком. Он чувствовал себя королём, когда приносил зарплату. А потом... потом меня повысили. Потом ещё раз. И ещё. И я вдруг стала зарабатывать в три раза больше.
Она замолчала, теребя край свитера.
— Он сначала гордился. А потом... начал подкалывать. «О, бизнес-леди пришла», «Встречайте, наша кормилица». Потом перестал шутить. Просто пил. Каждый день. Я предлагала уволиться, пойти на меньшую должность — он злился ещё сильнее. А потом его не стало. И я осталась одна, с деньгами, которые его убили, и с чувством, что меня разорвали на части.
— Я чувствую себя разбитой, — повторила она. — Не в переносном смысле. Буквально. Как будто меня разрезали на куски и разбросали по свету. И эти куски никак не могут найти друг друга.
Я кивнул. Регрессологи часто слышат такие метафоры. Но когда метафора становится физическим ощущением — это уже не просто горе. Это эхо чего-то более древнего.
Алина закрыла глаза и через десять минут мягкого погружения оказалась не в моём кабинете на Васильевском, а в другом месте. В другом времени. В другом теле.
— Холодно, — прошептала она. — Усы замерзли. Пальцы в рукавицах, но всё равно холодно. Я мужик. Здоровый такой, бородатый. Иду по снегу.
— Где ты? — спросил я.
— Тайга. Лесоповал. Я бригадир... Егор, кажется. Меня зовут Егор. Мы валим лес для железной дороги. Работаем с рассвета до темноты. Я тут уже... бог знает сколько лет. Начал простым рабочим, дорос до бригадира. Не потому, что с начальством дружил, а потому что руки золотые и с людьми умею. Справедливый. Меня уважают.
Голос Алины стал ниже, спокойнее, в нем появилась та особенная мужская уверенность, которая не нуждается в доказательствах.
— Что ты чувствуешь сейчас? — спросил я.
— Я иду проверять дальнюю делянку. Там двое наших, Игнат и Михей, должны были работать. Что-то они тихие слишком. Иду посмотреть.
Алина замолчала на минуту. Её лицо под маской спокойствия вдруг исказилось — не болью, а скорее пониманием.
— Вижу их. Они не работают. Сидят на корточках, что-то разглядывают в снегу. Когда увидели меня — испугались. Прячут что-то за спину. Я подхожу ближе... Господи.
— Что там?
— Труп. Мужчина. Одет богато — шинель с позументами, сапоги хорошие. Замерз, видно, давно. А рядом... сумка. Кожаная, тяжелая. Они её открыли. Там золото. Монеты царские, полная сумка. И бумаги какие-то. По бумагам видно — императорский казначей. Видно, сбежал кто-то с казной, да не дошел.
Я молчал, давая картинке проявиться.
— Игнат смотрит на меня, глаза горят. Говорит: «Егор, мы теперь богаты. Всю жизнь работать не надо. Делим на троих — и ходу отсюда. В Китай уйдем, в Европу, никто не найдет». А я смотрю на это золото и чувствую... пустоту. Не моё это. Я своим горбом зарабатывал, каждый рубль потом и кровью. А это — воровство. Это казенные деньги. Их вернуть надо.
— Что ты им отвечаешь?
— Говорю: «Мужики, это не наше. Мы должны сообщить начальнику участка, оформить как положено. Это клад или улика — не нам решать. По закону так». А Михей побелел весь. «Ты что, Егор, с ума сошел? — шепчет. — Да нас тут же прикроют, если узнают, что мы труп нашли! Начнутся вопросы, дознание. Мы под подозрением будем. А золото... оно само пришло. Бог послал».
Алина глубоко вздохнула, и я понял — сейчас будет перелом.
— Я не могу иначе, — твердо сказала она голосом Егора. — Не могу. Я всю жизнь честно прожил. Отец учил меня: чужое не бери, даже если никто не видит. Бог видит. И я так жил. И сейчас не сломаюсь.
— Что происходит дальше?
— Игнат... у него топор в руках был. Он слушал меня, слушал, а потом как замахнется! Я даже увернуться не успел. Обухом по голове. Темнота.
Я дал ей время прийти в себя в этом пространстве между жизнями.
— Я вижу сверху, — прошептала Алина. — Лежу на снегу. Они стоят надо мной, спорят. Михей говорит: «Убил, дурак! Теперь что делать?» А Игнат: «Не убил, оклемается. И тогда точно на нас донесет. Надо... надо избавиться. Чтоб не нашли». Они тащат меня куда-то. Я слышу запах опилок, слышу звук... такой визжащий, противный. Пилорама. Циркулярная пила.
Её руки на подлокотниках кресла сжались так, что побелели костяшки.
— Я прихожу в себя. Лежу на досках. Пила уже рядом, вжик-вжик-вжик... я чувствую, как вибрация идет по дереву. Хочу пошевелиться — не могу. Связан, наверное, или сил нет. И последнее, что я вижу — это пила, которая приближается к моим ногам. И чувствую, как меня разделяют. На части.
Алина замолчала надолго. Слезы текли по её щекам, но она не всхлипывала — плакала по-мужски, сухо и тяжело.
— А потом? — мягко спросил я.
— А потом ничего. Темнота. Только чувство, что меня больше нет как целого. Я разбросан по тайге. Мои руки — в одном месте, ноги — в другом. Волки съели, наверное. И я так и не воссоединился. Так и остался частями.
Я подвел её к моменту смерти, помог отпустить это тело, эту боль. А потом мы осторожно вернулись в настоящее.
Алина открыла глаза и долго смотрела в потолок. За окном Нева несла свои воды, равнодушная к человеческим драмам.
— Вы понимаете? — спросила она наконец. — Я всю эту жизнь чувствовала себя разорванной. А когда муж умер, это чувство стало невыносимым. Потому что он был тем, кто собирал меня воедино, как мог. А когда я стала зарабатывать больше... он перестал справляться с этой ролью. И его не стало. И я снова рассыпалась на те самые куски, которые разбросали по тайге сто лет назад.
Она помолчала.
— Знаете, что самое страшное? Он ведь пил не оттого, что я плохая. Он пил оттого, что я хорошая. Слишком хорошая. Он чувствовал себя тем самым Игнатом, который нашел золото, а забрать не смог. Только там золото было в сумке, а здесь — во мне. В моём успехе.
— Что вы чувствуете к Игнату и Михею? — спросил я. — И к мужу?
Алина закрыла глаза, ища ответ в себе.
— Злость была. Долго. А сейчас... они просто люди. Глупые, жадные, испуганные. Муж не хотел меня убивать. Он хотел быть нужным. Просто выбрал неправильный путь — бутылку. И Игнат с Михеем не хотели убивать. Они хотели жить красиво. А в итоге... все умерли. Я — тогда, в тайге. Муж — сейчас. А золото так никому и не досталось.
— Вы можете их простить?
— Странно... я их уже простила. Пока рассказывала вам, поняла, что злости нет. Осталась только усталость и... пустота. Но пустота теперь чистая. Не та, в которой куски валяются, а та, которую можно заполнить.
Через месяц Алина пришла снова. Другая — легкая, собранная, с румянцем на щеках. В руках она держала стаканчик кофе из маленькой кофейни на Садовой.
— Я встретила человека, — сказала она без предисловий. — Просто в кафе, пила кофе, он подсел с книгой. Разговорились. И знаете... я не боялась. Впервые за год я не боялась, что меня снова разорвут. Я чувствовала себя целой. Сама по себе целой.
— Поздравляю, — улыбнулся я.
— Спасибо. И знаете, что еще? Я в Летнем саду гуляла вчера, смотрела на липы и вдруг подумала: а ведь Егор, наверное, тоже был счастлив. До того дня. Он любил тайгу, любил свою работу, уважал людей. Он был хорошим человеком. Просто ему не повезло встретить жадность там в тайге. Но это не отменяет того, что он жил по совести. И я... Алина... я могу жить. И любить. Теперь могу.
Мы попрощались. А я ещё долго сидел в кабинете на Васильевском острове, думая о том, как причудливо время собирает свои узоры. Как смерть от циркулярной пилы в сибирской тайге отзывается через сто лет в питерской квартире чувством разбитости. Как мужская гордость, не выдержавшая женского успеха, рифмуется с жадностью двух лесорубов, не сумевших поделиться золотом.
И как одно лишь воспоминание — честное, мужественное, без обвинений — может собрать эти куски воедино.
Целостность не дается раз и навсегда. Иногда её приходится собирать по частям, разбросанным по разным жизням. И хорошо, если находится тот, кто поможет найти последний кусочек. Но ещё лучше — когда понимаешь, что можешь собрать себя сама. Даже если за окном серый Питер, а в прошлом — тайга, полная боли.