Кружка стояла на самом видном месте. Белая, большая, с надписью «Мастер» синими буквами. Валентина каждое утро видела её первой, раньше чайника и раньше окна, и каждое утро думала одно и то же: чья это квартира, вообще-то?
Глеб сидел за столом в домашних штанах с вытянутыми коленями и смотрел в телефон. Из наушника тихо смеялся кто-то чужой. Перед ним стояла та самая кружка, полная чаю, который Валентина заварила сама, потому что он попросил вчера вечером: «Можно мне завтра утром с мятой?» Мята нашлась. Валентина нашла.
Помешала суп, не оборачиваясь.
Запах жареного лука плыл по кухне. На улице шёл мелкий ноябрьский дождь, стекло запотело снизу, и весь двор был как в тумане. Надежда ушла на работу в восемь, Сергей ещё спал. А Глеб сидел. Глеб всегда сидел.
Три месяца.
Она не сразу поняла, что считает. Просто в один день поймала себя на том, что в голове крутится число: девяносто два. Девяносто два утра с этой кружкой на столе.
Они приехали в августе. Надя позвонила накануне: «Мама, мы хотим пожить у вас немного, пока не снимем квартиру. Глебу сейчас сложно, он уволился, ищет что-то своё.»
Что-то своё. Валентина тогда не спросила, что именно. Сказала: приезжайте.
Она помнит, как стояла в прихожей, смотрела на два чемодана и спортивную сумку, из которой торчала ракетка для бадминтона, и думала: ничего, ненадолго. Надя обняла её, пахнуло незнакомыми духами, яркими и сладкими. Глеб пожал руку и сказал «спасибо, Валентина Петровна» таким голосом, будто делал одолжение.
Потом он поставил кружку на полку. Прямо на то место, где стояла Валентинина любимая с синими маками. Маковую он аккуратно подвинул в сторону.
Переставила обратно через три дня. Молча.
Зять вернул свою на место через день. Тоже молча.
С тех пор они жили рядом, эти две кружки. Валентина смотрела на них иногда и думала: вот и весь наш разговор.
Первый месяц она ещё ждала. Глеб действительно что-то смотрел в ноутбуке, куда-то звонил, один раз даже надел нормальные брюки и уехал на час. Вернулся, переоделся в домашние штаны и сказал, что «пока не то». Надя смотрела на него с такой нежностью, что у Валентины сводило что-то под рёбрами.
На второй месяц она начала замечать мелкое. Хлеб кончался быстро. Горячая вода расходовалась так, что оплата за месяц увеличилась в несколько раз. В холодильнике появлялась пустота там, где она точно помнила: что-то лежало. Глеб ел хорошо и с удовольствием. Он умел есть.
На третий месяц она поймала себя на том, что планирует ужин на троих, хотя хотела на двоих. Что покупает мяту, потому что он любит с мятой. Что убирает его носки из прихожей, потому что они там лежат, а ей смотреть на них неудобно. Вот тогда и начала считать дни.
Девяносто два.
Сергей пил кофе медленно, глядя в окно. Дождь не прекращался. Валентина подождала, пока он допьёт, и тогда сказала, стараясь говорить ровно:
— Сергей. Нам надо поговорить о Глебе.
— М-м.
— Он не работает. Третий месяц.
— Ну, ищет.
— Что он ищет, Серёжа? Он в телефоне сидит. Каждый день.
Сергей поставил чашку. Повернулся к ней, и она увидела на его лице то выражение, которое знала тридцать лет: сейчас будет уходить от темы.
— Надя говорит, у него специфика. Не каждая работа подходит. Он же дизайнер.
— Дизайнеры работают. Даже дизайнеры.
— Валь, ну не знаю я… Может, ещё немного? Они же не навсегда.
Она ничего не ответила. Взяла его чашку, унесла к раковине, стала мыть. Горячая вода обожгла пальцы, она не убрала руки.
Сергей был как стена, в которой кто-то нарисовал дверь. Выглядит как выход. Подходишь ближе, а это просто краска.
Вытерла руки. Вышла из кухни.
В октябре Глеб объявил за ужином, что нашёл работу. Он даже встал с места, что делал редко, и сказал торжественно:
— Меня берут в проект. Серьёзные ребята. Пока без оклада, на процентах, но это временно.
Надя схватила его за руку. Сергей сказал: «вот видишь». Валентина спросила:
— Когда начинаешь?
— Ну, они ещё уточняют детали. Думаю, через пару недель.
Через пару недель ничего не изменилось. Глеб продолжал сидеть в телефоне. На вопрос «ну как там проект?» отвечал: «Процесс идёт». Процесс шёл три недели. Потом Валентина перестала спрашивать.
Надя ни разу не спросила сама.
Это было странно. Нет, не странно. Это было понятно. Надя знала. Просто тоже молчала.
И вот тут Валентина поняла, что молчать больше не сможет. Не потому что деньги. Не потому что хлеб и горячая вода. А потому что если она промолчит ещё три месяца, то что-то в ней закроется навсегда и не откроется.
Она выбрала вечер, когда Надя задержалась на работе. Глеб сидел на диване, смотрел что-то в ноутбуке. Валентина вошла, села в кресло и сказала:
— Глеб, я хочу поговорить.
Зять поднял глаза. Выражение лица у него было слегка удивлённое, как у человека, которого отвлекли от важного дела.
— Конечно, Валентина Петровна.
— Вы живёте у нас три месяца. Ты не работаешь. Я понимаю, что бывают сложные периоды. Но сложный период должен иметь границы. Поэтому я говорю тебе сейчас: у вас есть месяц. Через месяц вам нужно съехать.
Тишина была такая, что она услышала, как тикают часы в прихожей. Старые, с кукушкой, которая уже лет десять не куковала.
Глеб смотрел на неё. Она смотрела на него.
— Я правильно понял?
— Правильно.
— Вы нас выгоняете.
— Я даю вам месяц найти жильё.
Что-то в его лице изменилось. Он закрыл ноутбук медленно, аккуратно, как будто это требовало особого внимания. И Валентина увидела, что у него заблестели глаза.
Он плакал. Или почти плакал. Она не была готова к этому. Она была готова к скандалу, к обиде, к защитной речи про рынок труда и специфику. Но не к этому.
— Мы делаем всё возможное, — сказал он голосом, который слегка дрожал. — Вы не представляете, как сейчас сложно. Я каждый день ищу, каждый день звоню, каждый день стараюсь. А вы говорите: уходите.
Она держалась за край кресла. Пальцы нашли деревянный подлокотник и сжали.
— Глеб, я видела, как ты стараешься. Каждое утро. За столом. С телефоном.
Он открыл рот и закрыл.
— Месяц, — повторила она. — Я сказала.
Встала, вышла из комнаты. Прикрыла дверь, не хлопая.
Надя позвонила ей в тот же вечер, хотя жила в пяти шагах, в соседней комнате.
— Мама, что происходит? Глеб говорит, ты нас выгоняешь?
— Я даю вам месяц. Это не выгоняю, это срок.
— Мама, ну ты что! Ему сейчас сложно!
Валентина почти улыбнулась. «Ему сейчас сложно» — это Надина фраза, она повторяла её все три месяца, как заклинание. Как будто если повторять долго, сложность станет аргументом.
— Надя. Я тебя люблю. Ты моя дочь. Но это моя квартира. И мне в ней тоже сложно. Да и не должна я содержать взрослого мужика. который несколько месяцев лишь с телефоном играется.
Надя помолчала.
— Ты всегда так. Всегда всё по-своему.
— Да, — согласилась Валентина. — Месяц.
Она положила трубку. Сидела на кухне, держала свою кружку с синими маками, пила чай, который успел остыть. За окном всё шёл дождь. Тикали часы.
Ну потерпи ещё немного. Она слышала это в голове голосом Сергея. И понимала: именно это «ещё немного» она больше не скажет себе никогда.
Они съехали через три недели. Не через четыре, через три.
Глеб нашёл работу на девятый день после разговора. Валентина узнала об этом от Нади вскользь, по телефону: «Глеб устроился, в общем. Дизайнером в одну контору.»
Она не сказала «вот видишь». Не сказала ничего. Сказала: «Хорошо, рада за него.»
И это было правдой, как ни странно.
В день, когда они уехали, она прошла по квартире. Открыла окно в их комнате, проветрила. Сложила постельное. Зашла на кухню.
Кружка с надписью «Мастер» стояла на полке. Они забыли её. Или оставили. Валентина взяла её в руки, повертела. Потом убрала в дальний шкаф, за банки с крупой.
Поставила чайник. Достала свою, с синими маками, и поставила на то место, где та стояла три месяца.
Вот так.
Сергей зашёл на кухню, посмотрел на неё.
— Уехали.
— Уехали.
— Ну и хорошо, — сказал он, помолчав. — Правильно ты сделала, Валь.
Она посмотрела на него. Подумала: мог бы и сам. Потом подумала: ну и что теперь. Сделано, и сделано.
— Садись, — сказала она. — Чай будешь?
Надя позвонила через неделю. Коротко, сухо, как будто по делу, хотя никакого дела не было. Спросила про здоровье, про отца. Валентина отвечала спокойно.
Они не поссорились. Они просто стали немного другими — мать и дочь, которые посмотрели друг на друга в неудобный момент и увидели не то, что хотели.
Пройдёт. Или не пройдёт. Но это честнее, чем кружка с надписью «Мастер» на самом видном месте.
Валентина допила чай. Вымыла кружку, поставила сушиться. Посмотрела в окно: дождь закончился. Двор стоял мокрый и тихий, и воздух был такой чистый, что хотелось открыть форточку.
Она открыла.
Огромная благодарность❤️ всем читателям, кто заходит на канал и ставит 👍