Детство в деревне — это не только парное молоко и сенокос. Это еще и длинные тени, которые ложатся на пыльные дороги, когда солнце опускается за лес. Мы, городские мальчишки, не чувствовали того страха, который заставлял местных бабок креститься при взгляде на «отшиб». Там, среди удушливых зарослей крапивы и колючего кустарника, догнивал старый дом.
Говорили, в нем доживала свой век ведьма, чье имя боялись произносить вслух даже после её смерти. Старики шептались: она не ушла на покой, а вросла в эти доски, в эту черную землю.
Нас было четверо. Глупость и детский азарт гнали нас вперед. Кирилл шел первым, разрывая паутину, похожую на липкий саван. Я плелся в хвосте, чувствуя, как затылок обдает ледяным сквозняком, хотя на улице стояла июльская жара.
Внутри дом встретил нас мертвой тишиной и запахом старой сукровицы. Полы под ногами стонали. Свет фонариков выхватывал из темноты ошметки обоев, напоминавшие содранную кожу. Кирилл, бравируя, спрыгнул в погреб. Оттуда донесся его неестественный, глухой смех — он нашел обломок черенка и махал им, как мечом, выкрикивая ругательства в пустоту.
И тут дом ответил.
Под моей ногой половица не просто треснула — она сгнила мгновенно, превратившись в труху. Нога ушла в пустоту по самое колено. Я вскрикнул, но звук застрял в горле: из провала пахнуло не сырым подполом, а могильным холодом и чем-то сладковато-тошнотворным. Когда я с трудом выдернул ногу, мы заглянули в брешь. Там, в узком схроне, среди серой пыли лежал пожелтевший листок, исписанный ломаными, дергаными буквами. Молитвы? Нет, это были слова, от которых по коже пошли крупные мурашки. Мы бежали оттуда, не оглядываясь.
Через три дня начался кошмар.
Место, куда угодила нога, начало зудеть. Сначала это казалось пустяком, но вскоре кожа потемнела, пошла иссиня-черными пятнами, а язвы стали сочиться темной, зловонной жидкостью. Я не мог спать: казалось, что под кожей кто-то шевелится, медленно пробираясь к кости.
Бабушка, увидев мою ногу, побледнела так, что стала похожа на покойницу. Никаких больниц. Только к тете Любе. Местной знахарке, которую я знал как добрую соседку, помогая ей колоть дрова. Но в тот вечер передо мной была другая женщина.
Её дом был пропитан запахом полыни и ладана. Она усадила меня на край кровати, и я увидел, как дрожат её руки. Она шептала молитвы, но они звучали как заклинания на забытом языке. Смоченная в отваре тряпка жгла кожу, словно раскаленное железо.
— Легче будет, — выдохнула она, но в её глазах я прочитал ужас.
Прошло пять дней. Стало только хуже. Я уже не мог ходить — нога онемела, стала тяжелой и чужой, словно принадлежала мертвецу. Бабушка снова потащила меня к Любе. Та металась по избе, сбивая углы, её лицо осунулось и почернело.
— Листок... — прохрипела она. — Тот листок из схрона... Принеси его, малец, иначе к утру тебя не станет.
Деда, сорванного с реки, отправили к проклятому дому. Он вернулся через час, серый от страха, и молча протянул клочок бумаги. Люба выхватила его, пробежала глазами по строчкам, и её лицо исказила судорога. Она метнулась к печи и швырнула листок в огонь. Пламя вспыхнуло ядовито-зеленым цветом, и из печной трубы донесся звук, похожий на далекий, захлебывающийся вой.
Бабушку выставили за дверь. Меня уложили на лавку. Люба резала свои ладони, капала кровью на мои язвы и кричала в потолок слова, от которых стены дома начали вибрировать. Когда всё закончилось, она склонилась к моему уху. Её дыхание пахло сухой травой и землей.
— Ты не просто провалился, — прошептала она. — Ты наступил на её горло. Ты стоял одной ногой в её могиле, и она начала тебя жрать. Теперь я её накормила... иди.
На следующее утро деревню облетела весть: тетя Люба умерла в своей постели. Говорили, тело её за одну ночь высохло и почернело, словно из неё выпили всю жизнь.
Через неделю моя нога стала чистой. Не осталось даже шрамов. Но до сих пор, холодными ночами, я чувствую тот самый могильный холод, поднимающийся от лодыжки вверх к сердцу. Словно та, из подпола, всё еще ждет, когда я вернусь и доделаю второй шаг.