Клеёнка с подсолнухами. Две чашки. Серёжки на столе — бирюзовые, снятые.
— Она их носила каждый день, — Нина смотрела на камни и не трогала.
Телефон рядом, экраном вверх. Фотография, на которой одна дочь обнимает мужа другой.
— Мам, не раздувай, — голос из трубки ровный, деловой. — Покипит и позвонит. Ей без меня не справиться.
— Яна...
— Мам, я не гадина. Мне Женьку жалко. Но что мне — повеситься?
Нина положила трубку. Серёжки лежали на клеёнке, и забирать их было некому.
Серёжки Евгения надевала каждое утро — маленькие, с бирюзовыми камнями, на тонких дужках. Яна подарила на прошлый день рождения и сказала: «Женечка, ты заслужила что-нибудь красивое». Евгения тогда обняла сестру и думала, что это самый честный подарок в её жизни — не из вежливости, не ради галочки. От человека, который рядом.
Утро начиналось одинаково: будильник в шесть пятнадцать, Настя в ванную первая, Мишка спит до последнего. Евгения варила кашу и щёлкала колпачком ручки — привычка с работы, въелась до автоматизма. Ипотечный платёж списывался послезавтра, и на счёте было впритык.
— Мам, у меня физра, — Настя стояла в дверях, одна кроссовка на ноге, вторая в руке. — Подошва отклеилась.
Евгения взяла кроссовку и повернула. Резиновый нос задрался, как язык у дурацкого клоуна.
— Клеем замажу. Хватит. Потом куплю новые.
— Мам, там дырка. Промокает.
— Я слышу, Насть. Промокает — просушишь. А новые будут.
Настя забрала кроссовку и ушла, не хлопнув дверью, но и не попрощавшись. За стеной соседский мальчик играл на пианино — одну и ту же гамму, терпеливо и ровно, вверх-вниз, и каждый раз сбивался на той же ноте. Евгения налила чай в кружку с трещиной на ручке. Достала телефон. Сообщение от Яны: «Женька, привет! Заеду в субботу, Мишку заберу в парк, ок?»
Суббота. Яна заберёт Мишку, и у Евгении будет четыре часа. Можно уехать на подработку в магазин канцтоваров — полторы тысячи за смену. Половина Настиных кроссовок.
Евгения набрала: «Ок, спасибо». Поставила смайлик. Стёрла. Отправила без смайлика.
***
На работе пахло бумагой и старым тонером. Принтер за стенкой гудел, каждый лист выезжал с коротким щелчком, как отсчёт.
Евгения сидела над квартальным отчётом, когда Лена Маркова подтащила свой стул.
— Жень, глянь, я фотки Маринкины нашла, помнишь, со свадьбы? Три года назад гуляли, — Лена развернула телефон экраном. — Во, видишь, я в зелёном, ещё каблук тогда сломала.
Евгения листала. Столы с бокалами, кто-то танцевал на заднем плане.
Следующий кадр — у колонны. Мужчина обнимал женщину за талию, а та положила голову ему на плечо. Не по-дружески, не случайно. Так кладут голову, когда привыкли, когда это — место.
Мужчина был Костя. Женщина — Яна.
Евгения щёлкнула колпачком ручки. Потом ещё раз. Дата в углу — апрель две тысячи двадцать третьего. За год до развода.
— Жень, ты чего? — Лена нагнулась. — Бледная стала.
— Нормально.
— Давление?
— Нет. Лен, скинь мне это фото.
— Которое?
— Последнее.
Лена посмотрела на экран, потом на Евгению. Скинула молча. Даже кружку не забрала, когда уходила.
Евгения увеличила снимок. Кости — половина лица, но бородка, куртка, поворот головы — всё его. А Яна — целиком. Каре уложено, как всегда, — ни волоска мимо. Тот самый тон, с которым говорила «Женька, держись, ты справишься».
Три года назад. Настя ходила в третий класс, Мишка спал в кроватке с бортиками. И Яна приезжала по пятницам, обнимала в дверях и оставалась допоздна.
Принтер за стеной замолчал. Между одной пачкой и следующей возникла пауза, и в этой паузе Евгения сидела с телефоном, а цифры на мониторе плыли и не складывались ни во что.
***
Вечером, когда Мишка делал уроки за кухонным столом, Евгения набрала Яну.
Три гудка — и сброс. Через минуту набрала снова — три сигнала и молчание в ответ. Третий раз не стала — положила телефон на холодильник, туда, где его не видно, и вернулась к Мишке.
— Мам, тут задачка. Про поезд.
— Покажи.
Мишка подвинул тетрадку. Евгения читала условие, и буквы не складывались в слова, потому что за каждой строчкой проступало лицо Яны на том снимке — голова на плече, расслабленная, домашняя.
— Мам? Решаешь?
— Решаю, Мишк.
С холодильника зазвонило. Евгения встала, сняла трубку. На экране — «Яна».
— Привет, Женечка! Прости, не слышала, зарядка в другой комнате. Что случилось?
Фон чужой — гул, как в кафе, и чья-то музыка.
— Ничего. Хотела спросить — ты в субботу во сколько?
— Часов в одиннадцать. Мишку в парк, как договорились. Ты же на подработку?
— Да.
— Женька, ну ты героиня. Две работы, одна, двое детей. Не знаю, как ты тянешь.
На заднем плане засмеялся мужской голос. Яна чуть отодвинула трубку, потом вернулась.
— Ладно, солнце, мне бежать. В субботу увидимся!
Гудки. Евгения стояла у холодильника и смотрела на магнит «Сочи-2023» — Яна привезла из отпуска. «С подругой ездила», — сказала тогда.
Мишка за столом ждал с задачкой про поезд. Евгения села, решила за минуту. Мишка переписал ответ и убежал к себе. А она осталась сидеть, потому что магнит висел прямо напротив, и подруга, с которой Яна ездила, — это был Костя. Очевидно, как условие задачи, которую никто не задавал.
***
Ночью, когда дети заснули, Евгения сидела на кухне. Свет не включала — только уличный фонарь через шторы, жёлтый и косой. Холодильник гудел, и кран капал — Евгения давно собиралась вызвать сантехника, но сантехник — это восемьсот рублей, а восемьсот рублей — это три дня обедов.
Открыла телефон. Нашла Янину страницу в соцсетях. На одном снимке Яна сидела в ресторане — столик на двоих, второй бокал обрезан кадром, но он был. Остальные фотографии того же сорта: чужие города, дорогие туфли, жизнь, в которой не было ни ипотеки, ни продлёнки.
Когда Евгения последний раз покупала себе обувь? На Настин выпускной из начальной школы, полтора года назад. Чёрные, на низком каблуке, три тысячи в «Карибе». Яна тогда сказала: «Женька, ну что ты как бабушка. Давай я тебе скину на нормальные?» Евгения отказалась. Гордость.
А Яна в это время носила туфли с красной подошвой. На деньги, которые Костя тратил на неё вместо алиментов. Потому что алименты он платил через раз, а на Яну — каждый день.
Кран капнул. Ещё раз. Евгения закрыла телефон, положила на стол экраном вниз и сидела, пока фонарь за окном не погас — перегорел или выключился, неважно. Стало темно, и в темноте мысль стала простой: Яна была легче — без ипотечных платежей и детских соплей по утрам. Конечно, Костя выбрал её. Любой бы выбрал.
Потом Евгения встала, вымыла кружку, вытерла стол и легла. Будильник в шесть пятнадцать. Каша. Кроссовки.
***
На следующий день после работы Евгения забрала Мишку из продлёнки и повела на площадку. Апрель, лужи подсохли, горка облезлая, краска на скамейке пузырилась и лопалась под пальцами.
Мишка полез на горку. Евгения сидела на скамейке и смотрела, как он съезжает — раз, два, три — и каждый раз бежит обратно наверх, и куртка задирается, и мелькает полоска голой спины.
— Мам, а тётя Яна в субботу приедет?
— Приедет.
— А мы на аттракционы?
— Она обещала.
— А мороженое?
— Мишк, я не знаю, что тётя Яна обещала.
Мишка постоял наверху горки, подумал и съехал молча.
Рядом на скамейке сидела женщина лет пятидесяти с термосом. Разливала чай в крышку, пила маленькими глотками. Посмотрела на Евгению, потом на Мишку.
— Ваш?
— Мой.
— Живой какой.
Евгения не ответила. Женщина отвернулась, но через минуту сказала:
— У меня внук такой же. Только мать не водит — работает. Я вожу. Каждый день.
Евгения посмотрела на неё. Обычная женщина — куртка, шапка, термос. Бабушка. Так и должно быть: бабушка водит внука, мать работает. У Евгении тоже есть мать — Нина. Но Нина далеко, через полгорода, и ездить каждый день не может. А Яна — рядом. Яна, которая не бабушка, а тётя. Тётя, которая спала с Костей.
Мишка подбежал, запыхавшийся, с мокрым песком на коленях.
— Мам, мне тётя Яна обещала наушники! Беспроводные! Она сказала — на следующий раз!
— Мишк, не надо наушники от тёти.
— Почему?
Мишка посмотрел на неё и переспросил:
— Мам, почему?
— Потому что не надо. Пойдём домой.
Мишка не спорил. Забрал рюкзак со скамейки и пошёл рядом, забегая в лужи обеими ногами. Евгения не одёргивала — сапоги всё равно старые.
***
В субботу Яна приехала в одиннадцать. Мишка выбежал в прихожую и повис на ней. Яна покружила его — тяжёлый уже, но она держала, будто ему три.
— Тёть Ян, а наушники?
— В следующий раз, Мишань. Сегодня — горка и мороженое!
Яна поставила его и повернулась к Евгении, которая стояла в дверях кухни с полотенцем.
— Женька, ты выглядишь уставшей.
— Нормально.
— Похудела опять. Позавчера что ела?
— Суп.
— Суп, — Яна покачала головой. — Женька, может, тебе мужика нового? Сколько можно одной.
Евгения сжала полотенце. Мишка возился с ботинками в прихожей.
— Мне некогда, Ян. Дети.
— Вот именно. Детям отец нужен. Хотя в твоей ситуации, конечно, сложнее, — Яна присела завязать Мишке шнурки. — Ну ладно, тебе виднее. Мишань, бегом вниз.
Мишка убежал. В прихожей стало тесно.
— Яна, — тихо, чтобы Настя не слышала. — Ты в Сочи с кем ездила?
Яна выпрямилась. Секунда — и поправила ремешок сумочки.
— С Иркой. А что?
— Ничего.
— Женька, ты странная. Точно в порядке?
— В порядке. Езжайте.
Яна вышла. Дверь закрылась. На полу остался мокрый след от сапог — аккуратный, на каблуке. Рядом — Мишкины отпечатки, размазанные. Евгения смотрела из окна, как они шли по двору: тётя и племянник, и Мишка держал её за руку.
Евгения не поехала на вторую смену. Открыла телефон и нашла альбом Марины в соцсетях. Листала.
Костя и Яна — на трёх снимках. На одном стоят рядом, на другом он подаёт ей бокал, а третий — тот самый, с плечом.
Потом открыла переписку с Яной за тот месяц — апрель двадцать третьего. Прокрутила вниз.
«Женька, ты не одна. Я рядом. Всегда рядом. Держись, солнышко».
Дата — двадцать второе апреля. Свадьба Марины — двадцатое. За два дня до этого сообщения Яна стояла с Костей у колонны и клала голову ему на плечо. А через два дня — писала «держись» и ставила сердечко.
Евгения закрыла телефон. Часы на кухне тикали. Суп пах вчерашним. Встала и набрала Нину.
— Мам, я завтра приеду.
— Женечка, конечно!
— Не надо пирог.
— Хорошо, Женечка.
***
Квартира матери пахла жареным луком и старыми обоями. Нина открыла в фартуке, обняла быстро, привычно. Евгения прошла на кухню.
На столе клеёнка с подсолнухами, в серванте слоники, а часы на стене тикали ровно и настырно.
Нина поставила чай. На столе стоял пирог — испекла всё-таки, вопреки просьбе.
— Мам, ты Яну давно видела?
Нина убрала чайник. Повернулась не сразу.
— На той неделе. Торт привозила.
— Торт.
— Женечка, что случилось?
Евгения достала телефон. Положила на стол экраном вверх, между чашками.
Нина наклонилась. Не взяла — наклонилась, как к чему-то горячему.
Часы тикали. Во дворе за окном дети кричали — далеко, через двойные рамы, неразборчиво.
— Маринкина свадьба, — сказала Евгения. — Три года назад. Мы с Костей ещё жили вместе.
Нина выпрямилась. Руки потянулись к фартуку — комкала край.
— Мам. Скажи.
— Женечка...
— Скажи.
Нина отвернулась к окну. За стеклом мелькнула детская шапка — красная — и пропала.
— Я знала. Думала, пройдёт.
Евгения отодвинула чашку — медленно, двумя пальцами, через всю клеёнку, пока та не упёрлась в сахарницу на краю.
— Что значит — знала?
— Яна рассказала. Когда Костя ушёл.
— Нет, мам. Они были вместе ДО того, как он ушёл. Фото — за год до развода.
Нина молчала. Передник в руке — мятый, скрученный.
— Сколько ты знала?
— Женечка, я думала — расстанутся. Зачем тебе...
— СКОЛЬКО?
Маятник качнулся. Раз, два. Нина стояла у окна и держалась за раму, будто без опоры не устоит.
— Яна пришла ко мне... когда Мишке было четыре. Плакала. Говорила — влюбилась, ничего не может сделать. Просила не говорить.
Мишке четыре — Мишке сейчас семь. Три года мать молчала. И ДО развода, и ПОСЛЕ. Утешала Евгению. Пекла пироги. Говорила: «Держись, Женечка».
— Ты молчала, пока он собирал вещи. Когда я платила ипотеку одна. Когда Яна приезжала «помогать» — от него ко мне.
— Я боялась потерять вас обеих.
— А меня — потеряла.
Нина повернулась. На клеёнке стоял телефон с фотографией, и Костя обнимал Яну, и дата стояла чёрным по белому.
— Женечка, она ведь помогает. С детьми, с Мишкой...
— Мам, — Евгения поднялась, и стул визгнул по кафелю. — Она спала с моим мужем. С тех пор как Мишке два. Пять лет она приходила в мой дом, играла с моими детьми, обнимала меня — и ехала к нему. А ты знала!
Нина вытерла глаза краем фартука — быстро, суетливо.
— Я не знала, что делать. Куда мне? Одна дочь — с мужем другой.
— Сказать мне.
— И что бы ты сделала?
— Не была бы дурой!
Слово повисло. Пирог на тарелке с голубым ободком лежал разрезанный, и пар ещё шёл.
— Серёжки, — сказала Евгения.
Нина замерла.
— Бирюзовые. Яна подарила мне на день рождения. Сказала — «нашла в магазинчике». Это не она нашла. Это Костя ей подарил. А она перепугалась, что я увижу такие же, и передарила.
Тот день рождения стоял перед глазами, будто его проявили заново, в других красках. Яна приехала с тортом и коробочкой. Коробочка бархатная, маленькая. Евгения открыла — серёжки, бирюзовые, на тонких дужках. «Женечка, ты заслужила». И обняла. И пахло от неё чужими духами — Евгения ещё подумала: новые, красивые. Не «подругины». Костины. Он дарил такие же маме на юбилей, Евгения помнила флакон.
— Так? — повторила Евгения.
Нина не ответила. Но как она не ответила — отвела взгляд, потянула передник — было ответом.
Евгения сняла серёжку с правого уха. Потом с левого. Положила обе на клеёнку, рядом с телефоном, рядом с пирогом.
— Я уеду. Не звони мне. И Яне скажи — в субботу не приезжать.
— Женечка, дети...
— Дети мои. Справлюсь. Без Яниного мороженого и без твоего пирога.
Евгения надела куртку и закрыла дверь — не хлопнула, прикрыла, до щелчка.
***
На клеёнке остались серёжки, рядом телефон с фотографией, а пирог стоял нетронутый.
Через двадцать минут Нина позвонила Яне.
— Яна, она знает.
Яна не ответила сразу. Потом — голос, осторожный, деловой:
— Откуда?
— Фото. С какой-то свадьбы.
— Мам, там ничего такого, мы просто стояли рядом.
— Яна.
— Ладно. И что она?
— Серёжки оставила.
Яна замолчала. Нина слышала паузу и фон — гул, музыку. Кафе или ресторан, или чужая квартира. Где-то, где Яна живёт свою вторую жизнь.
— Мам, не раздувай, — голос Яны стал ровнее, тот же приём, та же интонация, с которой говорила «Женька, не нервничай». — Она переживёт. Покипит — остынет. Ей без меня не справиться. Две работы, дети. Через неделю позвонит сама.
Нина села на стул — тот, с которого встала Евгения. Ещё тёплый.
— Яна, она не наберёт.
— Мам, ну серьёзно. Женька всю жизнь терпела. С Костей терпела, с ипотекой терпит, на двух работах терпит. Она не из тех, кто режет. Она бухгалтер, мам. Посчитает, что без меня ей дороже — и позвонит.
На столе лежали серёжки — две бирюзовые капли на жёлтой клеёнке. Нина смотрела на них и думала, что Яна ведь права: Евгения терпит. Всегда терпела.
— Яна, ты понимаешь, что сделала?
— Мам, я не «делала». Я влюбилась. Этого не контролируешь. Костя ушёл сам — я его не уводила. Он выбрал. Не я его к себе тащила. И ты это знаешь, мам. Ты ведь его видела — с Женькой он был как мебель. А со мной — живой. Ты сама говорила, что они не пара.
Нина открыла рот. Закрыла. Потому что она действительно это говорила — давно, когда Евгения только вышла замуж, по-матерински, между делом: «Ну, Костя, конечно, не подарок». И Яна это запомнила. И теперь использовала.
— Я не это имела в виду.
— А что ты имела в виду, мам? Что Женьке нужен кто-то получше? Ну вот — Костя тоже так решил. Только вместо «получше» выбрал меня. Это не предательство. Это жизнь.
— Ты ходила в её дом. Нянчила её детей. Обнимала её.
— Да. И помогала. По-настоящему помогала. Кто возил Мишку к врачу, когда у него отит был? Не ты, мам. Ты далеко. Я возила. Кто Насте платье на выпускной покупал? Я. Не Костя — он алименты через раз платит. Я.
Нина комкала передник. Яна говорила правду — ту часть правды, которая была правдой. Она действительно помогала. Возила. Покупала. Сидела с Мишкой, когда у него температура под сорок, и Евгения не могла отпроситься с работы.
— И поэтому ты имела право? — спросила Нина.
— Мам, «право». Кто о правах говорит? Люди живут. Влюбляются. Ошибаются. Я не гадина, мам. Мне Женьку жалко. Правда жалко. Но что мне — повеситься? Отказаться от Кости, чтобы Женька не расстроилась? Она бы на моём месте...
— Не заканчивай эту фразу, — сказала Нина тихо.
Яна замолчала. На секунду. Потом — другим тоном, мягче:
— Ладно, мам. Не буду. Слушай, я завтра заеду. Привезу тебе крем, который просила. И поговорим нормально.
— Яна, она просила, чтобы ты в субботу не приезжала.
— Мам, ну это глупость. Мишка ждёт. Я ему аттракционы обещала. У неё вторая смена. Она физически не может одна. Она это знает. Покипит — и сама наберёт.
Яна говорила с такой уверенностью, будто расписывала квартальный план. Без сомнений, без паузы.
— Ладно, мам, мне пора. Костя ждёт.
Костя ждёт. Бывший муж Евгении — ждёт. А Евгения не ждёт. Евгения уехала, и серёжки остались на столе.
— Привезу крем завтра! — Яна повесила трубку.
Нина положила телефон на стол — к серёжкам, к фотографии, к нетронутому пирогу.
Потом подняла одну серёжку — маленькую, бирюзовую, на тонкой дужке. Покрутила в пальцах. Красивая. Евгения носила их каждый день — единственное украшение, которое у неё было. Единственный подарок за весь последний год.
Нина положила серёжку обратно. Аккуратно, камнем вверх.
Встала. Убрала пирог в холодильник. Вымыла чашку. Вытерла клеёнку — вокруг серёжек, не трогая.
Взяла телефон, открыла контакты. «Евгения». Палец завис над кнопкой. Секунда. Две. Закрыла. Положила экраном вниз.
Потом открыла снова. Набрала Яну.
— Яна? Крем не надо. Приезжай завтра. Женечкин пирог заберёшь — она не взяла.
— Хорошо, мам. Обязательно.
Нина повесила трубку и пошла запирать дверь на ночь. В соседней квартире за стеной кто-то включил телевизор, и через стенку пробилась музыка — весёлая, танцевальная, субботняя. Нина закрыла замок на два оборота и выключила свет на кухне.
Пирог стоял в холодильнике. Два бирюзовых камня лежали на жёлтой клеёнке. А Евгения ехала домой в пустом автобусе, и на ней не было серёжек, и некому было позвонить, и до понедельника оставалось два дня, и ипотечный платёж списывался завтра.
Если Евгения позвонит — подписка поможет не пропустить продолжение 🔥