Жизнь, слава и трагедия Михаила Шолохова.
автор Александр Григоренко
Книга все еще лучший подарок — так считаем мы и наш многолетний партнер, банк «Центр-инвест». Решили издать в этом году сборник «Южные герои мировой истории». В него войдут очерки из проекта-трилогии: «Гражданин Ростова-на-Дону», «Гражданин Таганрога», «Гражданин Новочеркасска». Но список мировых героев, наших земляков, конечно, будет неполным без имени Шолохова. Рассказать о Михаиле Александровиче мы попросили Александра Григоренко — уроженца Новочеркасска, ныне известного красноярского писателя и журналиста, в разные годы финалиста литературных премий «Большая книга», «НОС», лауреата премии «Ясная поляна».
Нет искусства без способности удивлять. Только удивление бывает разным — начиная с того, что принято называть «эстетическим наслаждением», и до бесконечности… Чтобы оценить художника, нужно понять, какого рода удивление он принес.
Эссе о «Войне и мире» писатель, нобелевский лауреат Уильям Голдинг завершает признанием, что после прочтения этой книги, в которой он не все понял и философию автора не разделял, возникло желание «воскурить перед ней фимиам или стать перед ней на колени», поскольку там есть некий след, «оставленный не человеком, но существом иного, высшего порядка». Название эссе — «Толстой-гора» — говорит само за себя.
Явление Шолохова вызвало удивление почти того же свойства — и продолжает вызывать в каждом следующем поколении, приходящем к его книгам. И Толстой упомянут не просто так — отметим, забегая вперед, с 1929 года, когда в Европе начали публиковать переводы «Тихого Дона», первой, видимо, почти непроизвольной реакцией было: у русских появился роман, равный «Войне и миру». Сравнение, конечно, не по содержанию, а по силе удивления. Вырвалось на свет нечто огромное, и вырвалось почти из ниоткуда…
У нас это удивление возникло еще раньше и вызвало подходивший ему образный ряд.
«Ехал я по степи. Давно это было, давно, — уж засинело убегающим прошлым. Неоглядно, знойно трепетала степь и безгранично тонула в сизом куреве.
На кургане чернел орелик, чернел молодой орелик. Был он небольшой; взглядывая, поворачивал голову и желтеющий клюв.
Пыльная дорога извилисто добежала к самому кургану и поползла, огибая. Тогда вдруг расширились крылья — ахнул я… расширились громадные крылья. Орелик мягко отделился и, едва шевеля, поплыл над степью.
Вспомнил я синеюще-далекое, когда прочитал «Тихий Дон» Михаила Шолохова. Молодой орелик желтоклювый, а крылья размахнул. И всего-то ему без году неделя. Всего два-три года чернел он чуть приметной точечкой на литературном просторе. Самый прозорливый не угадал бы, как уверенно вдруг развернется он». Это Александр Серафимович, «Вместо предисловия к «Тихому Дону».
О повелевающей силе шолоховского текста вспоминал Константин Симонов. «Когда Шолохов напечатал первый том этой четырехтомной эпопеи, ему было всего 22. Мне, когда я прочел этот том, было 12. Я не все понял тогда в книге, но она захватила меня своей силищей, и эта сила протащила меня насквозь, без отрыва, даже через те места книги, которые по возрасту мне было еще трудно понять».
Другой раз Симонов перечитывал эпопею, тогда уже завершенную, в трагические дни августа 1941 года — и осознал, что «эта книга остается нужной в такие минуты жизни… остается потом нужной на всю жизнь, как часть тебя самого, сегодняшнего и еще более тогдашнего».
Эпопея была нужна и людям, казалось бы, далеким от нас. На Западе «Тихий Дон» начали публиковать сначала в коммунистических изданиях. По этой причине книга попадала под запрет, переводы коверкали до почти несоответствия оригиналу, гитлеровцы приговорили ее к сожжению… Однако тем большим было сопротивление.
Известный шолоховед Константин Прийма в статье «Зарубежная пресса о М. А. Шолохове» рассказывал: «В 1942 году с множеством цензурных сокращений «Тихий Дон» вышел в свет в Будапеште, вызвав переполох у властей, которые немедленно сдали в солдаты переводчика романа Шандора Бенами, а его жену — соавтора по переводу Рене Суран и издателя книги Имре Черепфалви отправили в тюрьму.
А «Тихий Дон» продолжал издаваться. В 1943 году в изуродованном виде он вышел в Барселоне в переводе Педро Камачо и в Бухаресте — в переводе поэта Юлиана Веспера.
В 1940-1941 годах в Китае, оккупированном самураями, нашелся подвижник-переводчик Цзинь Жэнь, который, понимая «огромное жизненное значение шолоховского эпоса» для родной страны, перевел четыре тома и издал их в Шанхае тиражом в 1000 экземпляров за свой счет.
Весной 1941 года «Тихий Дон» на английском языке проник в государственную тюрьму (провинция Пенджаб, Британская Индия). Больной туберкулезом узник Саин Матлаби Фаридабади перевел роман на язык урду, тайно передал рукопись на волю, и там, в городе Лахор, осенью 1941 года впервые в колониальном мире на национальном языке вышел в свет «Тихий Дон» Шолохова под названием «Вахта Дарья».
Откровение, которое принесла его проза, и на которое так реагировал мир, внешне выглядит просто: Шолохов создал гигантское эпическое полотно, главным героем которого является народ, простые люди, и, по словам Константина Симонова, «они заняли в его романах не боковые места и не галерку, а самый центр этого битком набитого людьми зала».
Захар Прилепин, автор недавно вышедшей биографии писателя «Шолохов. Незаконный», как бы продолжая мысль Симонова, называет это революцией в мировой литературе: «Это стало откровением не только для русских читателей, но и для европейских — датских, шведских, немецких, французских… Возьмем Аксинью — женщину, не умеющую читать, или Григория, едва знающего грамоту. При этом сила их чувств, глубина переживаний, масштаб личности ничуть не уступают героям Шекспира или Гомера».
Альбер Камю считал, что роман, как литературная форма, был востребован из-за постоянного стремления людей увидеть жизнь в ее целостности. При том, что такая целостность в полном смысле всегда условна (только Бог знает всю правду), Шолохов входит в крайне малое число гениев мировой словесности, создавших свою живую вселенную.
Его вселенная — Дон. Она живет, потому что предельно подлинная — от мощно выписанных лиц и характеров до мельчайших подробностей быта, речи, местности, а самое главное, потому что в ней есть вообще все, что свойственно человеческому роду, есть место почти каждой страсти, составляющей ту самую «жизнь в ее целостности». А жизнь, согласно словам Бетховена, «есть трагедия. Ура!». Читая Шолохова, начинаешь понимать: здесь нет никакого парадокса.
Нахаленок
Место самого Михаила Александровича Шолохова в реальной донской «вселенной» изначально странное — начиная с того, что на свет он появился незаконнорожденным, не принадлежал ни к казачеству, которое станет его главным коллективным героем, ни к купечеству; его предки по отцу были купцами, и довольно зажиточными по тамошним меркам, но родитель его, Александр Михайлович, до купеческого звания не дотянул… Наконец, при рождении будущий писатель имел совсем не ту фамилию, которая станет известна по всему миру, чему причиной запутанная история страстей.
Родился Михаил 24 мая (11 мая по старому стилю) 1905 года в хуторе Кружилине станицы Вешенской Донецкого округа области Войска Донского (ныне хутор Кружилинский Шолоховского района Ростовской области). Его мать, Анастасия Даниловна, в девичестве Черникова, сирота, из крестьян Черниговской губернии, служила горничной в доме помещицы Анастасии Поповой. Девушка она была красивая, умелая, ловкая, плясунья и певунья, только замуж ее, бесприданницу, никто не брал. Но приглянулась она хозяйскому сыну, коллежскому регистратору Дмитрию Евграфовичу Попову — такова завязка, описанная в книге Виктора Петелина «Шолохов. Трагедия русского гения».
«Вскоре Анастасия забеременела и призналась в этом своей благодетельнице. О браке нечего было и думать. И Анна Захаровна (помещица. — Авт.) через своих знакомых отыскала подходящего жениха в станице Еланской — пожилого казака-атаманца, жившего бездетным вдовцом, Стефана Кузнецова, который, увидев молодую красавицу, тут же согласился взять ее в жены… В Еланской церкви обвенчали. Настя Черникова стала Кузнецовой. Узнав о ее беременности, по станице пошли нехорошие разговоры…»
Муж обиду терпел, но и к жене охладел — даже поколачивал. Ребенок прожил всего полгода, отношения с мужем стали совсем плохи, и Анастасия, собрав вещи, вернулась на прежнее место, в горничные… Там начался ее роман с частым гостем помещичьего дома (и, кстати, приятелем отца ее первого ребенка) Александром Михайловичем Шолоховым, происходившим из купеческого рода, но значившимся мещанином Рязанской губернии. Новая беременность произошла, когда Анастасия состояла в браке со стариком Кузнецовым, а развод по тем временам был мероприятием чрезвычайно сложным… Но, видимо, любовь была настоящей, и «купеческий сын не пустился в бега, не отвернулся от бедной крестьянки», увез ее к себе, в хутор Кружилин, где фактическая жена числилась экономкой, а родившийся 11 мая мальчик был записан на фамилию матери — Михаилом Александровичем Кузнецовым.
Только после смерти казака-атаманца мещанин Шолохов 48 лет и казачья вдова Кузнецова 42 лет смогли заключить законный брак, произошло это 29 июля 1913 года. То есть будущий писатель лишь в восьмилетнем возрасте стал «по паспорту» Шолоховым.
Подробности этой любовной истории упомянуты только ради того, что чем-то напоминают они начало «Тихого Дона», где одних горячая страсть тащит по незаконному маршруту, а перед другими возникают дилеммы: как скрыть позор и что делать… Уже слышится предвестье метаний Пантелея Прокофьевича Мелехова, узнавшего, что Гришка таскается к чужой жене, — от угрозы «на сходе запорю» до мгновенного решительного плана «женить сукина сына».
В 1910 году семья переехала в хутор Каргин, где в семилетнем возрасте Шолохов был принят в мужское приходское училище. В 1914-1918 годах он учился в мужских гимназиях Богучара, Вешенской и даже в Москве (но только два года, родителям столичное образование оказалось не по карману).
Хотя для отъезда в Москву могли быть другие причины. Первая: у Миши началась болезнь глаз, и он лечился в столичной клинике доктора Снегирева. Вторая — странная, но не менее важная: жестокая детская среда не могла упустить из внимания, что мальчик этот — незаконнорожденный, байстрюк, или как на Дону говорили, нахаленок (так будет называться один из ранних и самых известных его рассказов), отчего непомерно восприимчивая душа его страдала, и родители это понимали…
По отзывам учителей, был он не по годам умен и до знаний жаден.
«В Богучаре впервые его потянуло к творчеству, — пишет Виктор Петелин. — Шолохов очень много читал. Льва Толстого, Гоголя… После библиотеки, после прочитанного он выходил на берег Дона, садился на берегу, задумывался — и воображение уносило его в прошлые века… Мише хотелось по своему оживить и берега, и Дон, и Богучар, вообразить себя в другой жизни — вольной, казачьей, на разбойных стругах в далеких походах к морю Азовскому… Однажды он записал в тетрадку то, что вообразил, сидя на берегу Дона. Тетрадка попала к Тишанскому (законоучитель, в семье которого жил Миша), он прочитал и ахнул: перед ним был рассказ из жизни Петра I. При всей наивности и неумелости это было довольно занимательное сочинение, трудно было поверить, что автор его — десятилетний ребенок».
Отец искал лучшей доли, менял места службы, и потому семье приходилось переезжать. В 1915 году Александр Шолохов получает должность заведующего мельницей в Плешаках, туда же в мельничную пристройку селится вся семья, а будущий писатель будет проводить там каждое лето, работая вальцовщиком.
Мельница — сельский Вавилон, куда съезжаются люди всех родов и званий, каждый со своей судьбой и историей, которую надо рассказать в ожидании очереди… Эти рассказы — казаков, крестьян, иногородних, украинцев, кубанцев, купцов, батраков, богатых, бедных, справных хозяев и лодырей, бывших солдат, приказчиков и так далее — слушал незаметный подросток с памятью цепкой и безразмерной. Шел второй год германской, люди приходили с фронта, на побывку или насовсем, рассказывали о том, что видели на войне и в мире. Несомненно, мельницу стоит считать его первой писательской родиной. Равно как и семейные странствия до и во время Гражданской войны: Захар Прилепин упоминает о том, что переезды семьи Шолоховых почти полностью совпадают с картой трагического кочевья Мелеховых…
В разгар Гражданской начинается самостоятельная жизнь недавнего гимназиста — который, как уверяют, согласно ошибке в церковной метрике, считался на два года старше, чем был на самом деле. В 1920 году Шолохов уже служит в станичном ревкоме, участвует в ликбезе: на хуторе Латышевом учит взрослых грамоте, затем работает в заготконторе станицы Каргинской.
В 1922 году семнадцатилетний Шолохов, закончив курсы продинспекторов в Ростове-на-Дону, направляется в станицу Букановскую. Он стал одним из тех, кто непосредственно участвовал в продразверстке — одном из первых и самых жестких проектов новой власти, в которую он верил, но которая поначалу не шибко верила ему самому. Достаточно сказать, что все его попытки вступить в комсомол закончились ничем: подвело социальное происхождение. По той же причине он не сможет поступить в институт, а в партию его примут годы спустя, когда он станет уже известным писателем, примут по рекомендации свыше.
Служба налогового инспектора была связана с разъездами и опасностями. Причем с обеих сторон: люди, у которых ты забираешь хлеб (пусть и нужный другим), понятно, не будут встречать тебя как дорогого гостя; начальство же, настроенное еще более радикально, требует план любой ценой и следит, где ты споткнулся… Служба эта едва не закончилась для Шолохова трагически — его отстранили, отдали под суд, который в те времена был непредсказуем, как ветер. Юного продкомиссара приговорили к расстрелу, но в итоге получил он год условного заключения. По одной из версий, выручил Шолохов-старший, сумевший каким-то способом доказать суду, что сын его — несовершеннолетний.
Так же темен вопрос, за что он несколько дней ждал расстрела. В постсоветские времена, когда хлынул поток ранее запрещенных публикаций, появилось мнение: власть прижала Шолохова за то, что он заступался за обездоленных. Действительно есть его письмо начальству от 17 июня 1922 года, в котором он пишет о бедственном положении земледельцев на донском юге: «Ежедневно умирают десятки людей. Съедены все коренья, и единственным предметом питания является трава и древесная кора. Вот та причина, благодаря которой задание не сходится с цифрой фактического посева».
По другой версии, судили налогового инспектора за несоответствия в отчетности… Так или иначе, сам он, спустя семь лет, в частном письме охарактеризует ту ситуацию предельно общо и, по отношению к себе, грубо: «Я работал в жесткие годы, 1921-1922, на продразверстке. Я вел крутую линию, да и время было крутое; шибко я комиссарил, был судим ревтрибуналом за превышение власти».
Но поскольку натуру не пересилишь, фоном тех жестких лет было творчество, точнее театральная самодеятельность в Каргинском народном доме. Говоря попросту, Шолохов тогда занимался «плагиатом наоборот»: тайком сочинял пьесы, приписывая их другим авторам или утверждая, что «где-то нашел», хотя однажды почти проговорился о том, о чем и так догадывались… В этих же пьесах он играл главные роли и имел успех, публика специально ходила на него, осведомляясь накануне премьер: «Миша там будет?»
В октябре 1922 года начинается новая глава в жизни Михаила Шолохова: он едет «штурмовать» Москву, едет, поскольку знает, что будет писателем. Конкретная цель поездки — поступить на рабфак, затем в вуз — была не достигнута по причине все того же сомнительного, но явно непролетарского происхождения. Он снимает углы и комнаты и, чтобы удержаться в столице, хватается за любую работу — грузчика, каменщика, счетовода… Конечно, он мечтал жить литературным заработком. Но для восемнадцатилетнего донца столица оказалась крепостью трудной, почти неприступной. Несколько последующих лет исключительно по денежным причинам он будет вынужден уезжать из нее на малую родину и возвращаться. Но, когда Москва все же покорится ему, Михаил продолжит жить в том же распорядке, обосновавшись в Вешенской, поскольку Дон не только его тема, но и его естественное место в пространстве реальной жизни — иного себе он и не представлял.
В те ранние годы Шолохов приобщается к столичной литературной жизни — бурнокипящей как ни в какие другие времена, сходится с несколькими писательскими объединениями, самым близким из которых становится «Молодая гвардия», где состояли Александр Фадеев, Артем Веселый, Михаил Светлов, Юрий Либединский, а в качестве наставников литературные звезды 1920-х: Осип Брик, Шкловский, Асеев…
Через год после переезда в газете «Юношеская правда» (нынешний «Московский комсомолец») появляются его первые публикации — фельетоны «Три» и «Испытание». Еще через год с небольшим в газете «Молодой ленинец» печатают его первый рассказ «Родинка», открывающий цикл будущих «Донских рассказов».
В январе 1924 года во время очередного выезда на Дон Михаил Шолохов женился на дочери бывшего станичного атамана Марии Петровне Громославской, которую при первой возможности перевез в Москву, сказав ей: «Я буду писать, ты — переписывать».
Мария станет не только женой, матерью его детей, секретарем, но и ангелом-хранителем для этого человека, не отличавшегося склонностью к образцовому поведению… Так или иначе, обязанности перед новорожденной семьей ничего не изменили в его стремлении к цели. Жил он трудно, бедно, но писал упорно и чрезвычайно много — было откуда брать материал. В 1926-1927 годах выходят отдельными книгами три его сборника «Лазоревая степь», «О Колчаке, крапиве и прочем» и «Донские рассказы», предисловие к которым написал сам Серафимович.
Первая книга «Тихого Дона» была впервые опубликована в журнале «Октябрь» в 1928 году. Его главный редактор (все тот же Александр Серафимович, едва ли не первым осознавший, что молодой автор произвел настоящее землетрясение в отечественной словесности) приказал расчистить место под новый роман в уже почти готовом номере — и не ошибся. С этого момента начался настоящий взлет Михаила Шолохова.
Ранний
О вхождении Шолохова в большую литературу много и интересно написано его биографами и исследователями творчества, но все-таки стоит упомянуть два важных момента. Вращаясь в писательских кругах, знакомясь с представителями разных, часто враждующих течений, Шолохов никому не стал своим — ни РАППу, ни той же «Молодой гвардии», ни кому-то еще. Новейшие стремления изображать не людей, а массы, не подлинные судьбы, а их классовую основу его отталкивали.
Другой момент происходит, скорее, из труднообъяснимого понятия «судьба». Самые главные, поворотные события, повлиявшие на всю последующую жизнь, произошли в самом ее начале — и творческий пик, и успех, и огромный общественный вес. Шолохов прожил 78 лет, но был чрезвычайно ранним, по всем историософским меркам подходящим под сравнение с юным гением — таким как Лермонтов, Пушкин или художник Федор Васильев — которому откуда-то свыше предначертано рано начать и рано умереть, поскольку дальше уже непонятно куда расти… Его активная творческая биография закончится, по большому счету, уже в 1960-х годах, значительно раньше самой жизни. Это нисколько не уронит звание классика, не затемнит то откровение, которое принесли его книги.
Но именно тот сверхранний взрыв станет причиной не только его славы, но и трагедии. Речь прежде всего об истории с «украденным» у другого автора «Тихим Доном». Клевета эта, многократно развенчанная всеми возможными способами — от мнений авторитетных писателей до математического анализа и публикации подлинника рукописи — будет преследовать Шолохова до конца его дней.
Начиналось все с обычной зависти. В числе первых инициаторов кампании были Федор Гладков, Григорий Никифоров, Григорий Санников — люди весомые в литературных кругах, участники Октябрьской революции, герои Гражданской войны. Затем к «сомневающимся» присоединятся члены пролеткультовского литобъединения «Кузница», потом разговоры — как бы частные — поползут по редакциям… У сомнений, перераставших в уверенность, была простая основа, происходившая вроде как от восхищения романом: двадцатилетний человек (в этом возрасте Шолохов начал работать над «Тихим Доном») не способен написать такое. По объективным, природным причинам в эту пору не может быть у писателя столь развитого таланта и, самое главное, жизненного опыта для создания текста подобной глубины и силы.
В качестве одной из «версий» выдвигалась кража рукописи у неизвестного белого офицера, затем начали возникать конкретные имена… Когда поползли первые слухи, Шолохов был в Вешенской и поначалу не придавал им значения, но придавать все же пришлось. Одно из таких имен Шолохов называет в письме Александру Серафимовичу. Московские друзья и некоторые читатели сообщили, «что вновь ходят слухи о том, что я украл «Тихий Дон» у критика Голоушева — друга Л. Андреева, и будто неоспоримые доказательства тому имеются в книге-реквиеме памяти Л. Андреева».
Грустный парадокс в том, что критик Голоушев написал цикл путевых заметок и бытовых очерков под общим названием «Тихий Дон», и получилось это, пишет Шолохов «на мое горе и беду». И спрашивает: «Что мне делать, Александр Серафимович? Мне крепко надоело быть «вором».
Та, первая «серия» клеветы разрешилась для него по всем внешним признакам вполне благополучно. Создали специальную комиссию для проверки слухов, затребовали рукопись, в курсе дела были Горький, Серафимович и, наконец, Сталин. В конце марта 1929 года в «Рабочей газете», а затем — по личному указанию вождя — в «Правде» было опубликовано открытое письмо Серафимовича, Ставского, Фадеева, Авербаха, Киршона о том, что слухи о плагиате «Тихого Дона» оснований не имеют, распространяют их враги народа… Однако это была вовсе не окончательная победа. Приведенное выше письмо Серафимовичу было написано спустя год после того манифеста в защиту романа и его автора, а это значит, что клевета не исчезла, только ушла в подполье.
Из подполья она высунется спустя десятилетия, когда Шолохов станет нобелевским лауреатом — первым русским писателем советского периода нашей истории, получившим самую престижную премию с согласия советской власти. Во второй «серии» одну из главных ролей будет играть другой русский нобелиат — Александр Солженицын, который своим авторитетом поддержит «альтернативного автора», донского писателя Федора Крюкова. О том, что Шолохов НЕ автор «Тихого Дона», на Западе будут писать книги, заказывать «научные» исследования.
Его жена Мария Петровна, вспоминая о последних годах жизни писателя, рассказывала шолоховеду Ивану Жукову: «Огорчила его книжка «Стремя «Тихого Дона», изданная в Париже (в 1974 году, автор И. Медведева-Томашевская. — Авт.). Там объявлен соавтором Федор Крюков. Огорчало его, что наша печать никак не реагирует на эту ложь. А вы думаете, мне легко было? Я каждую строчку переписала, печатала, переживала. Это все родное, близкое. Мы обрадовались, когда к нам приехал норвежский литературовед Гейр Хетсо. Он опроверг эту версию современными методами, с помощью компьютеров».
Надо признать, клевету отчасти подкармливало то обстоятельство, что рукопись первых двух томов романа несколько десятилетий считалась утерянной, поскольку находилась она в Вешенской, которую во время войны бомбили фашисты… Рукопись почти чудесным образом обнаружится в начале XXI века, по инициативе Владимира Путина ее выкупят, а в ноябре 2006 года факсимиле выпустит в свет тиражом 100 экземпляров издательство «Московский писатель».
Однако приключения рукописи не были главной причиной клеветы. Зависть никуда не девалась, пока Шолохов был жив, но к ней прибавился другой, более важный мотив. Вера в плагиат стала маркером принадлежности к «свободомыслящей» и диссиденствующей интеллигенции. То же верование подразумевало, что «Тихий Дон», равно как и все творчество Шолохова, одна из несущих культурных опор СССР, а значит, ее надо расшатывать, как и все советское, и — далее — русское. По сути, это было подспудное продолжение гражданской войны.
Выход из горящего круга
В публикациях о Шолохове можно встретить цитату из его разговора с сыном, состоявшемся в начале 1980-х, в котором он сказал, что гражданская война не закончилась в двадцатых, как написано в учебниках, но идет до сих пор, только в других формах, «а если со всей определенностью, то: гражданская война, она, помимо всего прочего, тем пакостна, что ни победы, ни победителей в ней не бывает». Неизвестна дословная подлинность этой цитаты, но по сути она верна, поскольку «Донские рассказы», «Тихий Дон», «Поднятая целина», то есть ядро творческого наследия Шолохова, происходят «из той единственной Гражданской». Она же ядро его биографии.
Гражданская война — любая, независимо от вызвавших ее причин — «пакостна» не только тем, что она запускает маховик мести, но тем еще, что месть эта остается среди людей одной страны, одного народа.
Побежденный внешний враг уберется к себе, о нем могут даже и вовсе забыть. Но пройдет немного времени после «междоусобной брани», и убийца явится в семью убитого с другой, совсем мирной целью — как Мишка Кошевой придет в семью убитого красными Петра Мелехова просить руки его родной сестры, потому что у них и вправду любовь… Палачи и жертвы, множество раз выступавшие в той и другой роли, остаются в едином пространстве, на той же земле, которую они еще вчера поливали кровью друг друга, братской кровью, и со всем этим надо как-то жить дальше. В этом корень человеческой трагедии «Тихого Дона».
Главный, самый недоуменный вопрос, который задавали Шолохову, когда была закончена 15-летняя работа над романом — почему он сделал главным героем человека так и не определившегося, не примкнувшего окончательно ни к тем, ни к другим. Более того, когда роман еще не был закончен, звучали надежды, что Григория Мелехова автор все-таки приведет к большевикам. Но автор не привел, объясняя тем, что это противоречит исторической правде и логике развития характера его персонажа — чем и вызвал недоумение… Казачество действительно трудно определялось со своим местом и ролью в новой действительности (может быть, даже труднее, чем другие сословия), но Григорий все-таки делает выбор, и выглядит он, на первый взгляд, странным, особенно для того времени, когда строилась Страна Советов, да, в общем-то, и для нашего…
Шолохов сделал главным героем человека, попавшего в страшный водоворот событий, который действительно искренне НЕ ПОНИМАЕТ, на чьей стороне правда; и до того мучительно не понимает, что иногда завидует вчерашним друзьям Митьке Коршунову, Кошевому и прочим, для которых происходящее абсолютно ясно и никаких комментариев не требует. Но в то же время он, по большому счету, единственный в романе персонаж, которого ужасает сама необходимость убивать, тем более убивать людей своей же страны, рода, языка, веры; только его, сильнейшего, опытнейшего воина, накрывает незнакомая ему ранее истерика от порубленных им же красных матросов, только в нем просыпается желание спасти от расправы Ивана Алексеевича и Мишку, по всем меркам его главных родовых врагов — в этом спасении, пусть и неудавшемся, видится ему, пока неосознанно, выход из страшного горящего круга. И наконец, в финальной сцене «Тихого Дона» — может быть, одной из самых мощных во всей мировой литературе, где Григорий, бросив ненавистное оружие, возвращается в разоренный, почти совсем вымерший дом, берет на руки маленького сына — есть вполне ясный его выбор. Простая и единственная правда — в том, чтобы остановить маховик мести. Остановить пусть даже ценой собственной жизни.
Хотя мы не знаем, как закончилась именно его жизнь, но догадки были, и по большей части нерадостные… Потому что в реальности маховик тот остановить не удалось — наоборот, громыхал он все сильнее.
Во время голода начала 30-х Шолохов жил в Вешенской, работая почти параллельно над продолжением своей эпопеи и «Поднятой целиной», которая в постсоветские времена безоговорочно считалась сталинским соцзаказом, предназначенным для обеления и оправдания ужасов коллективизации. Но в ту же пору у Шолохова была вполне земная должность — он являлся одним из семи членов Вешенского райкома. Такого ранга партработников по всей стране — тысячи, с той лишь разницей, что это был писатель с уже мировым именем, и, пожалуй, самое важное, имевший открытый доступ на самый верх. Шолохов, говоря попросту, мог написать Сталину, как пишут человеку почтенному, но давно знакомому, написать не только в любой момент, но все как есть. Переписка Шолохова с вождем по поводу «перегибов» при хлебозаготовках в отстающем Вешенском районе многократно цитировалась — точнее те небольшие фрагменты, не только напоминающие, но затмевающие самые жестокие сцены из ранних рассказов, «Тихого Дона», «Поднятой целины»… Как, например, добывали по хуторам недостающие 593 тонны хлеба, какие «спецсредства» применяли.
«1. Массовые избиения колхозников и единоличников.
2. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: «Скажешь, где яма? Опять подожгу!» В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.
3. В Наполовском колхозе уполномоченный РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом «прохладиться» выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают. Он же, Плоткин, заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руки наган и приказал: «Стреляйся, а нет — сам застрелю!» Тот начал спускать курок (не зная, что наган разряженный) и, когда щелкнул боек, упал в обмороке...»
Это лишь малая часть ужасов. Самая массовая экзекуция — выселение. Раздетых людей целыми семьями выгоняли на мороз, запрещали давать им еду и приют, и сколько трудового народа так свели со свету, пишет Шолохов, подсчитать невозможно. Тем более невозможно говорить о том, какие работники будут из тех, кому повезло уцелеть, и можно ли после всего этого кошмара требовать с них хлеб для страны.
Приведенный выше фрагмент — из письма Шолохова Сталину от 4 апреля 1933 года. Виктор Петелин в своей книге публикует его полностью, это огромное многостраничное послание, «тщательно подготовленное всем миром», содержащее не только множество фактов, диалогов, реплик, но — для подлинности картины — мат и непристойные сцены. Последнее говорит не столько о смелости Шолохова, сколько о степени доверительности его отношений с вождем.
Можно только упомянуть о финале той борьбы с «перегибами» — о том, как в район была послана комиссия из Москвы, дабы выявить и наказать виновных, как выселенным вернули дома и добро, в голодающий район прислали хлеб… Далеко не все подобные истории заканчивались так; сами потери от голода 1929-1934 годов — около семи миллионов человек по последним подсчетам — свидетельствуют, что в масштабах страны все было намного хуже. Но вешенская история позволяет судить о том особом весе вешенского партработника, которому не было и тридцати.
Вес этот был далеко не только литературным, за что Шолохов едва не поплатился жизнью в период «ежовщины» (но вышло так, что поплатился сам Ежов). И в аппаратах разного уровня, и в НКВД имелось достаточно желавших убрать «казачка» — но он уцелел, казалось бы, вопреки всему.
Друзей Сталин не имел, как не может их иметь человек, поднявшийся на самую вершину власти. Возможно, ему нужен был надежный человек, способный увидеть и честно рассказать, как все происходит на самом деле — серьезные правители всегда нуждались в таких «глазах». Но, думается, причины авторитета Шолохова были проще и, одновременно, глубже. Вождь понимал в литературе, и понимал не только как читатель, но именно как вождь. Прочитав начальные книги «Тихого Дона», он уловил главное для себя: это первый подлинный шедевр, который предъявляет миру страна, где плебеи свергли господ, установили свою власть и тем самым вусмерть этот мир напугали. И далее, когда появилась третья часть, где беспощадно и честно рассказывалось о Вешенском восстании казаков, и критики встали грудью против публикации подобной «антисоветчины», Шолохов обратился за поддержкой к Горькому, а тот — к Сталину (Алексей Максимович организовал по этому поводу их первую личную встречу), и вождь лично «продавил» публикацию.
Из всех возможных ответов на вопрос, почему он так поступил, наиболее явным выглядит вот этот. Сталин прекрасно понимал, что соцзаказов и литературных агиток «за Советскую власть» было много и будет еще больше, а подлинный шедевр — пока один, и надо сделать так, чтобы он оставался шедевром до финальной точки, а это под силу только автору. (Здесь же и ответ на куда более поздний, наивный вопрос постсоветских читателей «Тихого Дона»: почему «кровавый совок» не запретил столь невыгодную для него книгу?) Потому и автор оставался недосягаемым, когда вокруг бушевало… Собственно, таковым он оставался до конца дней и остается сейчас — только в другом уже смысле: Шолохов забудется, только когда исчезнет сам Дон — а это невозможно.