«Мне не нужно ничего необходимого, - сказал Светлов на собственном юбилее, - но я не могу обойтись без лишнего».
Зал засмеялся, а жена не смеялась. Родам Амирэджиби, грузинская княжна с внешностью, которую увековечили в фонтане «Дружба народов» на ВДНХ, к тому времени уже знала цену этому «лишнему».
Лишним было всё. Выпивка для случайных знакомых, деньги для чужих просителей, ночные посиделки в ЦДЛ, всё, кроме неё и сына.
Каким образом автор «Гренады» и «Каховки», человек с двумя боевыми орденами Красной Звезды и квартирой в Камергерском переулке (напротив МХАТа, между прочим), умудрялся не иметь денег на обед и почему жена, родившая ему сына и терпевшая двадцать лет, ушла к итальянскому физику-перебежчику?
Но прежде чем отвечать на эти вопросы, читатель, вернёмся на сорок лет назад, в Екатеринослав 1917 года.
Мальчику было четырнадцать, и он только что получил первый в жизни гонорар. Газета «Голос солдата» напечатала его стишок, заплатили немного.
На все деньги Миша Шейнкман (фамилия, которую Светлов сменит только через два года) купил буханку белого хлеба. Не ситного, не чёрного, а именно белого. В доме Шейнкманов белый хлеб видели нечасто. Семья набросилась на буханку так, что этот день четырнадцатилетний Миша помнил до старости.
Семья перебивалась как могла.
Отец, Арон Борухович, собирал с десяток соседей, они скидывались на пуд подгнивших груш, а потом разносили по фунту, выручая копейки сверху. С этих копеек и кормились. Мать крутила кули для семечек на продажу, и именно для семечек отец однажды притащил с барахолки целый мешок растрёпанных книг за рубль шестьдесят.
Пушкин, Гоголь, Тургенев, всё вперемешку, без обложек, без корешков, они должны были пойти на кульки. Но Мишка встал насмерть: «Сначала я прочитаю, потом мать пусть заворачивает». Отец махнул рукой, так Светлов и познакомился с русской литературой.
В 1919-м шестнадцатилетний Шейнкман вступил в комсомол и через год добровольцем ушёл воевать. Гражданская война, стрельба, пыль, а потом Москва, рабфак и литературная жизнь, в которую он нырнул, как в холодную реку, и вынырнул уже Светловым.
Слава обрушилась на двадцатитрёхлетнего поэта 29 августа 1926 года. «Комсомолка» напечатала «Гренаду», от которой отмахнулись все остальные редакции, мол, в пролетарской поэзии романтике не место.
А Светлов и сочинял-то её в пику Леопольду Авербаху, рапповскому идеологу, который требовал от поэтов производственной тематики и классовой чистоты.
«Захотелось написать серенаду, - рассказывал потом Михаил Аркадьевич. - Но в трамвае я передумал тратить такое слово на серенаду, а когда поднимался по лестнице, уже напевал "Гренада, Гренада..." И понял, что петь это будет не гранд из Кастилии, а хлопец с Украины, который и Испании-то на карте не найдёт».
Стихотворение напечатали, и понеслось!
Композиторы из двадцати стран положили «Гренаду» на музыку, Маяковский читал её с эстрады, а Цветаева, которая, как известно, комплиментами не разбрасывалась, написала Пастернаку под Новый год, что «Гренада» Светлова её любимый стих за все последние годы.
Не скрою от читателя, что на хлеб с маслом эта слава Светлова так и не вывела.
Деньги у него водились (переводы, Литинститут, пьесы), но в кармане не задерживались, потому что он раздавал всё. Нуждающемуся собрату по ремеслу, случайному просителю, приятелю в ресторане ЦДЛ. Сам ходил в единственном костюме, печатал на разбитой машинке, которую давно следовало выкинуть.
Лев Озеров, хорошо знавший Светлова, говорил, что за шутками поэта скрывалась тоска, одиночество, и нервы, давно растрёпанные жизнью.
Однажды кишинёвское издательство на месяцы задержало гонорар за переводы. Другой бы написал жалобу в Литфонд, а Светлов отправил телеграмму в двенадцать слов, от которой вся редакция легла:
«Если не заплатите, переведу ваших поэтов обратно на молдавский».
Деньги перевели телеграфом, не дожидаясь утра. Такой же фокус Светлов проделывал с Литфондом. Когда из Крыма, где он отдыхал на мели, ему не высылали причитающееся, он слал телеграмму:
«Вашу мать беспокоит отсутствие денег».
Действовало мгновенно, потому что запятая после «вашу мать» на телеграфе не передавалась, и адресат читал текст по-своему, а на юбилее, где кто-то процитировал каверинское восхищение «умением довольствоваться необходимым», Светлов коротко возразил: «Необходимого мне не нужно, а вот без лишнего никак».
Вот это «лишнее» и отравило жизнь Родам Амирэджиби.
Они познакомились в 1938-м. Родам приехала в Москву в составе грузинской делегации на Первомай, везла дары Сталину от солнечной Грузии.
Девушке было двадцать лет, она происходила из старинного княжеского рода, отец её был репрессирован и не вернулся из тюрьмы, а брат Чабуа позже получит двадцать пять лет лагерей.
На Красную площадь Родам пропустили, а к вождю не допустили, зато в Москве ей встретился худой, остроумный человек, которого все звали Мишей.
Он писал ей стихи (потом)...
Она родила ему сына Сандро в 1939 году, они поселились в Камергерском переулке, в писательском кооперативе, а потом началась война.
Светлов мог не идти на фронт, так как Москве ему дали бронь. Но он черкнул режиссёру Алексею Дикому, что от этой брони ему стало тошно и он уехал воевать.
«Ручаюсь, плохого обо мне не услышите».
Он воевал как корреспондент.
Сперва писал для «Красной звезды» под Ленинградом, потом его перекинули во фронтовую газету 1-й ударной армии «На разгром врага».
Он строчил листовки, стихи, очерки, а при случае брал в плен немцев (однажды привёл целую группу, среди которых обнаружился генерал в солдатской шинели).
Когда его пытались увезти в тыл перед артобстрелом, Светлов холодно ответил сопровождающему: «Не понимаю. Они же все остаются. Они же здесь живут…»
Домой он вернулся с двумя орденами и медалью «За взятие Берлина», а вернувшись, не понял, куда попал. Стихи перестали печатать, за рубеж не пускали (пьёт, мол, и неблагонадёжен).
Когда ему в очередной раз отказали в загранпоездке, потому что, дескать, «не имеет международного опыта», Светлов только усмехнулся.
«Как это не имеет? - переспросил он. - А кто с Красной армией дотопал до Берлина? Или Берлин уже не заграница?»
Его выручали переводы и преподавание. Денег в общем-то хватало, но домой он приносил крохи. На Втором съезде писателей в 1954 году за Светлова заступились Кирсанов и Ольга Берггольц, и о поэте заговорили снова, но к тому времени семья уже трещала.
Родам видела, как муж возвращается по утрам. Видела, как он достаёт из кармана мятые рубли и тут же звонит кому-то:
«Слушай, зайди, я тебе должен».
Он пил, он не мог остановиться, он острил на каждом углу.
«У всех телосложение, - жаловался Светлов, - а у меня теловычитание».
Худой, сутулый, весь в форме вопросительного знака. Он сам говорил, что в молодости ходил восклицательным знаком, а с годами тот состарился и согнулся.
И Родам ушла, она шла к Бруно Понтекорво, итальянскому физику-коммунисту, который в 1950-м перебежал в СССР. Человек другого склада и другого отношения к деньгам. В ЦДЛ, где Светлов по-прежнему просиживал вечера, кто-то из молодых нахалов подсел и спросил в лоб, что случилось с женой.
Михаил Аркадьевич допил рюмку и ответил так, что весь столик замолчал:
— Родам любит петь грузинские песни хором, я пою еврейские, и всегда один.
По воспоминаниям Дмитрия Быкова, Светлов «был надломлен непоправимо и запил ещё горше». Родам сознавала свою вину, но сделать уже ничего не могла.
Лёгкие сдали первыми. Он курил всю жизнь, и лёгкие этого не простили. В онкологическом институте друг спросил, что принести.
«Принеси пиво, - сказал Светлов, - рак у меня уже есть».
Потом ему протянули бутылку боржоми. Он прочёл этикетку, что хранить в тёмном холодном месте в горизонтальном положении, и покивал:
«Вот и меня скоро так же...»
Двадцать восьмого сентября 1964-го Светлова не стало. Он не дожил до шестидесяти двух, а работу над пьесой об Антуане де Сент-Экзюпери (вот уж пара, два романтика, оба не от мира сего) так и не закончил.
Ленинскую премию присудили через три года, когда награждать было уже некого, а живому не давали ничего, кроме фронтовых орденов.
Ещё через пару лет Гайдай вписал его фамилию на борт теплохода в «Бриллиантовой руке».
Так бывает, что при жизни человек не может оплатить ресторанный счёт, а потом его именем называют корабли.
Но вот что стоит запомнить, читатель. Варлам Шаламов, человек с Колымы, повидавший такое, о чём Светлову и не снилось, рассказывал, как поэт при знакомстве встал, протянул руку и произнёс:
«Я, наверное, плохой поэт, но за мной нет ни одного доноса. Ни строчки».
Шаламов, который на Колыме навидался и стукачей, и героев, записал потом, что в те годы такая чистота стоила дороже любых стихов.