Я сидела на краю ванны и держала в руках тяжелую стеклянную баночку.
Внутри нее, вместо густой жемчужной эмульсии с пептидами, плескалась прозрачная жидкость.
Я открутила крышку и понюхала.
Запаха не было. Обычная вода.
— Нина Васильевна, что это такое?
Мой голос прозвучал неестественно тихо.
Свекровь стояла в дверях ванной, вытирая сухие руки о выцветший халат.
Она смотрела на меня с таким искренним, светлым укором, что мне стало физически тошно.
— Водичка крещенская, Верочка. Я батюшку просила специально для тебя освятить, в отдельную тару.
— А где мой ночной крем?
— В унитазе твой крем. И остальные баночки тоже.
Она сказала это с гордостью человека, который только что обезвредил бомбу.
— Я все твои химические мазилки выкинула, Вера. От них у тебя лицо серое и бесы в душу лезут.
Я опустила глаза на раковину.
Моя сыворотка за четырнадцать тысяч. Крем для век за девять. Увлажняющая маска.
Я копила на этот уход полгода, откладывая с премий, тайком от мужа.
Пятьдесят тысяч рублей просто утекли в канализацию.
В коридоре хлопнула входная дверь, с работы вернулся Паша.
— Девчонки, я дома! Что за тишина?
Он заглянул в ванную, стягивая на ходу куртку, и сразу понял, что воздух можно резать ножом.
— Твоя мать спустила в унитаз мою косметику на пятьдесят тысяч рублей, — сказала я, не поднимая головы.
Паша почесал затылок.
Он всегда так делает, когда хочет стать невидимым и избежать конфликта.
— Мам, ну ты чего в чужие вещи лезешь? — вяло протянул он.
— Я спасаю ее! — голос Нины Васильевны внезапно дрогнул, в нем появились слезы.
Она сделала шаг ко мне и всплеснула руками.
— Она же сама вчера плакала! Я все слышала!
Я замерла. Вчера?
— Я слышала, как ты по телефону сестре жаловалась, — свекровь прижала руки к груди.
— Что стареешь. Что сил никаких нет, здоровье сыплется, а эти мази за бешеные деньги совсем не помогают.
Я действительно вчера вечером ревела в трубку.
Мне сорок восемь, у меня климакс, бессонница и жуткая усталость от работы в бухгалтерии.
— Я же вижу, как ты мучаешься, Верочка, — Нина Васильевна шмыгнула носом.
— Химия это всё, яд сплошной! Я сегодня в семь утра в храм поехала, на двух автобусах.
Она смотрела на меня глазами побитой собаки, искренне веря, что совершила чудо.
— Водичка исцелит. Ты умывайся ей, и всё пройдет. Я же как лучше хотела.
В этот момент я должна была остановиться.
Я должна была увидеть перед собой не вредную бабку, а старую, наивную женщину, которая поперлась в мороз в церковь ради меня.
Но я посмотрела на пустую баночку с золотым ободком.
Пятьдесят тысяч. Мои переработки. Мои нервы. Мое единственное удовольствие.
— Собирайте вещи, Нина Васильевна, — мой голос прозвучал как лязг металла.
— Вер, ты чего? — Паша испуганно шагнул ко мне. — Она же старенькая, ну не поняла, ну деревня.
— Пусть едет к себе домой. Прямо сейчас.
Я встала и прошла мимо них в коридор.
— Я вызову такси. И счет за косметику я выставлю тебе, Паша. Будешь отдавать из своих заначек.
Нина Васильевна тихо заплакала, собирая свою старую дорожную сумку.
Паша суетился вокруг нее, бросая на меня злые, обиженные взгляды.
Они уехали через двадцать минут, не сказав мне на прощание ни слова.
А я осталась одна в пустой квартире.
Я зашла в ванную и села на закрытую крышку унитаза.
На стеклянной полке стояли мои дорогие баночки, до краев наполненные святой водой.
Я взяла одну из них и вылила воду в раковину.
Я имела полное право разозлиться. Это мои деньги, моя собственность, мои личные границы.
Любой психолог скажет, что я поступила абсолютно правильно, защитив свою территорию от бесцеремонного вторжения.
Но почему тогда мне так невыносимо стыдно?
Почему у меня перед глазами стоит ее старенький пуховик и покрасневший от утреннего мороза нос?
Она ведь не со зла. Она действительно хотела меня вылечить от старости.
Я смотрю на себя в зеркало.
Лицо и правда серое, уставшее, злое.
Я выгнала человека, который искренне за меня молился, из-за куска ароматного крема.
Может быть, я действительно не права.
Святая вода в баночках ловит свет от лампочки.
Я не знаю, что с ней теперь делать.