Это первая глава из моего сочинения о той самой любви, которая начиналась с голоса в трубке, а переросла в нечто большее. Здесь будет всё: Сибирь и Питер, мамины ультиматумы, брат-дипломат и комната в 14 метров.
Голос
Целый месяц до нашей первой встречи мы говорили по телефону. Не просто знакомились — мы проживали целые жизни в этих разговорах.
Он рассказывал мне о своей родине — бескрайней Сибири, где зимой морозы такие, что отменяли школу. О великой реке Лена, по которой он ходил в навигации. Я, шестнадцатилетняя, слушала и представляла себе снега, густые таежные леса и... бурята, играющего на варгане. Мы часто смеялись над этим образом.
В Питер он попал по совершенно нелепой случайности — его попросту забыли на сборном пункте под Иркутском.
— Я вышел из поезда после пяти суток в пути, — смеялся он, — меня так качало, что я подумал: ну, правда, город на болоте!
Первый же выезд по ночному Питеру, залитому огнями, поразил его до глубины души. И он, как герой своего любимого фильма «Брат», сказал себе: «Я остаюсь здесь жить!».
А я рассказывала о себе. О том, что учусь на медсестру, но мечтаю стать стоматологом. Что хочу крепкую семью, троих детей и свой дом, как у тёти в Воронеже.
В один из таких разговоров он спросил:
— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
В трубке повисло недоверчивое молчание.
— Не может быть. Так не бывает.
— А ты как думаешь, сколько?
— Двадцать. Не меньше.
Мне было даже приятно. Он ещё не видел моего лица, но уже разглядел меня — не «девочку», а личность.
Он часто просил меня спеть. Стесняясь, я однажды спела ему по телефону романс «Верила, верила, верю...». Спела без аккомпанемента, одним только голосом, вживую, прямо в трубку.
В ответ была тишина. А потом он тихо сказал: «Спасибо».
Я не знала тогда, что эти простые слова, спетые шёпотом в телефон, он пронесёт через всю нашу жизнь, как самую дорогую реликвию.
Борщ, бананы и станция Горская
Наша первая встреча всё откладывалась. А потом он тяжело заболел — пневмония. Я собралась навестить его в больнице. Моя мама, к удивлению, поддержала: «Тома, он же один тут, родители далеко. Бери». И она вручила мне контейнер с домашним борщом.
Я взяла его, но меня охватила дикая стеснительность. Идти на первое свидание (пусть и в больничную палату) с кастрюлькой борща... Это казалось слишком уж по-хозяйски.
«Лучше бананов куплю», — решила я, и, чтобы мама не расстраивалась, оставила банку с борщом в прохладной парадной под лестницей.
Я уже ехала в сторону больницы, когда он неожиданно позвонил. Голос был слабым, но решительным:
— Я выписался. Вернее, отпросился на денёк. Не выдержал там. Встретимся?
Так наше первое свидание превратилось во что-то гораздо более настоящее. Мы договорились встретиться на станции Горская, где он служил и где после дембеля снова оказался — временно жил в офицерской общаге у парней.
И вот я еду не в больницу, а к нему. С парой бананов в сумке, с сердцем, колотящимся в горле, и с мыслью, что банка маминого борща всё ещё ждёт своего часа под лестницей.
Не шок, а недоумение
Я впервые ехала в Горскую на автобусе. И, конечно, вышла раньше на целую остановку. Пришлось шагать пешочком вдоль трассы — опасное местечко, если честно. Я ж не знала, что эта локация — место древних ремесленниц, чуть не попала.
Наконец, я зашла на перрон. Увидела подругу с её парнем, а рядом с ними стоял парень, который, как оказалось, и был «моим». Невысокого роста, спортивного телосложения. В чёрных солнцезащитных очках, белой футболке «Армани» и спортивных штанах бежевого цвета, которые лёгким движением руки превращались в элегантные шорты.
Я смотрела на него без восторга, но и без разочарования. Скорее, с любопытством. Вот он, человек-голос. Настоящий. В штанах-трансформерах.
Он снял тёмные очки. Под ними оказались глубоко посаженные глаза и худое лицо — видимо, сильно потрепала пневмония. Но его улыбка всё смягчила. Он по-дружески обнял, поцеловал в щеку и произнёс: «Ну вот мы и увиделись. Пойдём?»
В офицерской общаге нас оставили одних. Он вышел принять душ, вернулся с голым торсом, рухнул на кровать лицом в матрас и выдохнул:
— Фух... Наконец-то хоть помылся после больницы нормально. А сделай мне массаж.
Я подумала: «Какой массаж? Ты что, сдурел? Я тебя вообще первый раз вижу».
— Нет, — ответила я вслух. — Я тебя вижу впервые.
В его спину я, пожалуй, влюбилась. Хотя «влюбилась» — это громко сказано. Она мне понравилась. Сильная, красивая. Но я к ней не прикоснулась.
После той встречи я не ждала следующей. Какого-то особого восторга я не испытала. Но на следующий день мы снова созвонились. И снова болтали.
Птичка и мамин стук в дверь
Через пару недель у меня был день рождения. Мы поехали на дачу. Он подарил мне маленькую металлическую птичку с большим розовым камнем на груди.
Я берегла её много лет, пока через пятнадцать лет дети, играя, не разбили её. А в самый трудный период наших отношений он каким-то чудом нашёл точно такую же и подарил снова. Но это уже другая история.
Вечером приехала мама. Я спросила её:
— Мам, ну как? Он тебе?.. Страшненький? Да?
— Ну что ты, сразу «страшненький»? Нормальный. Адекватный, вроде. А что, тебе не нравится?
— Ну...
— Пообщаешься. Надо же с кем-то общаться, — отрезала мама.
И не зря. Потому что именно в тот вечер внутри меня что-то ёкнуло. Там, в дачной комнате, мы сблизились по-взрослому. И, конечно же, мама из соседней комнаты всё спалила.
Она постучала в дверь. Я натянула джинсы одним движением и открыла.
Началась весёлая жизнь. Мама, вся в переживаниях за свою только что исполнившуюся семнадцатилетнюю девочку, была готова засудить его на месте. А Валя лежал с голым торсом, в одних штанах, слушал мамины тирады, не выдавая на лице ни единой эмоции.
Именно после того вечера, после его каменного спокойствия, я перестала просто «общаться». Ёкнувшее внутри решило проверить — что же это за человек, которого не пугает разъярённая мать?
Испытание на прочность
Мама поставила ультиматум: «Больше с ним не встречаться». Но он не исчез. Он звонил. Мы встречались тайком.
Одна из таких прогулок навсегда врезалась в память. Мы тем же составом вчетвером поехали в ЦПКО. Катались на лодочках. Он взял вёсла, и я впервые увидела, как работают его сильные руки. Он рассекал воду с уверенной, лёгкой силой. И снова, как в самые первые дни, просил: «Спой».
И я пела тихим голосом, под плеск воды: «Верила, верила, верю...»
Мы стали ездить на дачу тайком. Уже вдвоём. И там открылась его ещё одна, неожиданная сторона. Он плёл мне косы. Серьёзно. Ему нравилось возиться в моих длинных волосах. В этих простых, тихих действиях было больше нежности и доверия, чем в тысяче слов.
Но однажды меня накрыло. Усталость от двойной жизни, от вранья.
— Валь, давай всё-таки расстанемся, — выдохнула я.
— Блин, да почему?
— Мама... Она не даст нам жизни. И потом... я тебя не люблю. Я люблю того, первого.
Он посмотрел на меня без злости, только с убеждённостью:
— Не любишь ты его. А меня полюбишь. Ты сможешь меня полюбить. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Нам с тобой будет хорошо. У нас всё получится. Никто не сможет нам помешать. Никто.
Этот разговор поставил точку на отступлении. Я поняла: этот человек воевать за меня будет. А против — кого угодно.
Брат-дипломат
Дальше он снял квартиру. Светлую, на первом этаже. Мы красили окна, обклеили старый холодильник плёнкой небесно-голубого цвета. Я приезжала к нему на самой ранней электричке, чтобы успеть приготовить завтрак.
Мама, конечно, всё узнала. И приняла соломоново решение: забрать меня на всё лето на дачу за 300 километров от Питера. Связь там была ужасная — чтобы отправить смс, нужно было залезть на крышу. Но мы переписывались. Каждое дошедшее сообщение было маленькой победой.
А осенью случился перелом. Я впервые осталась у него с ночёвкой, отключила телефон. Брат, который даже не подозревал о Вале, звонил мне десятки раз.
Утром я дрожащими руками набрала его номер:
— Ден... я у Вали. Это мой парень. Только маме не говори, пожалуйста...
Денис ненавидел враньё.
— Дай трубку этому Вале.
Они проговорили долго. По-мужски. Брат всегда был сдержанным, логически мыслящим дипломатом.
Вернувшись, он сказал:
— Я так понимаю, вы не просто там «дружите». Запретить я не смогу. Да и не хочу. Поэтому предлагаю два варианта.
Либо ежедневные встречи с комендантским часом в десять вечера, либо одна полноценная встреча в неделю с правом остаться на ночь.
Для нас, изголодавшихся по нормальному общению без спешки и страха, выбор был очевиден.
Именно тогда мамин ультиматум рухнул не под напором страсти, а под тяжестью взрослой договорённости. Слово брата для мамы всегда было приоритетным.
14 метров
А потом началось самое интересное. Я стала ездить к Вале и на буднях — рано утром, чтобы приготовить завтрак. Мама знала. И... смирилась.
Мы переехали. Уже не к нему и не к маме с братом, а в наше первое общее, хоть и крошечное, пространство — комнату в 14 метров в коммунальной квартире на площади Тургенева. В ту самую, где когда-то жил мой отец.
Это была уже не аренда для него и не гостевание у меня. Это была наша общая площадь. Наша первая, настоящая точка на карте общего мира.
Именно с этого квадрата в 14 метров, пропитанного историей моей семьи и нашим свежим дыханием, и началось то самое основание — под которым нам предстояло закладывать фундамент всего: дома, сада, детей и нашей долгой, сложной, непредсказуемой истории.
Продолжение следует...
#историялюбви #реальныеистории #перваялюбовь #питер #сибирь #ностальгия #отношения #какрешитьродители #романтика #душевное #жиза #любовь #счастье