Сергей Петрович позвонил в половину девятого утра, в среду. Галина стояла у раковины, допивала кофе и думала, что вечером надо заехать за затиркой — мастер сказал, бежевую, которую она выбрала в феврале, сняли с производства, надо брать другую.
— Галина Владимировна, я по нашему вопросу. У нас аванс до конца апреля стоял, сегодня двадцать третье. Я вам два раза в макс писал.
Она не видела сообщений. Может, не заметила, может, в спам улетело.
— Сергей Петрович, я переведу, мы же договорились. Сорок пять аванс, остальное по этапам.
— Я всё помню. Но мне бригаду держать. Если до пятницы аванса нет — я Кузнецовым обещал, у них санузел. Не обижайтесь, у меня график.
Она сказала: до пятницы будет, без вопросов. Положила трубку. Открыла Сбер на телефоне.
У них с Юрием был общий накопительный. Оформили три года назад: у него зарплатный в Сбере, ставка выше, чем у неё в ВТБ. Он предложил — давай на мой счёт, процент капает, я же не трогаю. Галина согласилась, ей подключили семейный доступ, она видела баланс, могла пополнять, но снимать — только он, как владелец счёта. Её это не смущало. Кому снимать, зачем? Копят вместе, цель одна — ванная.
На счёте должно было быть триста двенадцать тысяч. Она помнила точно, проверяла в начале апреля, пересчитывала: хватит на демонтаж, трубы, плитку, ванну, раковину, работу. Смесители — отдельно, из майской зарплаты. Стиральную машинку пока не трогать, старая тянет.
На экране было девяносто одна тысяча четыреста.
Она перечитала цифру, вышла из приложения, зашла снова. Девяносто одна четыреста. Ткнула в историю. Двенадцатое апреля — перевод, двести двадцать тысяч. Получатель: Р. Ю. Храмцов.
Роман. Сын Юрия от первого брака. Двадцать девять лет.
Галина поставила кружку, села на табурет. Уведомление о переводе ей не приходило — push-уведомления на этом счёте стояли только у Юрия, она пополняла, он управлял, так было настроено. Она заходила в приложение раз в месяц, после перевода, убедиться, что легло. В апреле не зашла. Деньги перевела четвёртого числа, двадцать тысяч, а Юрий двенадцатого снял двести двадцать. Восемь дней разницы.
Набрала мужа. Он работал диспетчером на базе стройматериалов, телефон всегда при нём. Не взял. Набрала второй раз, третий.
— Да, Галь, что случилось?
— Юр, я на счёт зашла. Там девяносто тысяч. Было триста двенадцать. Куда делись?
Пауза. Три секунды, не больше. Но эти три секунды она потом вспоминала часто.
— Я тебе вечером объясню. Не по телефону. Не переживай.
— Я вижу перевод Роману. Двести двадцать тысяч. Какое «вечером»?
— Галь, я на работе, не начинай. Вечером сядем, спокойно всё обсудим. Не по телефону, ладно?
Отключился.
Она сидела на кухне, и первое, что сделала — стала себя уговаривать. Может, у Романа что-то случилось. Может, долг, приставы, что-то срочное. Может, Юрий просто не успел сказать. Она хотела, чтобы была причина, после которой можно выдохнуть и сказать: ну ладно, бывает, край есть край.
Но параллельно в голове уже шёл счёт, и она не могла его остановить.
Она откладывала по двадцать тысяч в месяц. Со своей зарплаты, без вопросов. Работала кладовщиком на фармацевтическом складе, оклад сорок восемь, с переработками — пятьдесят пять — шестьдесят. Из них двадцать на ремонт, остальное — коммуналка, продукты, бытовое. Юрий за квартиру свою часть вносил, но рвано: то тридцать, то двадцать, то «в этом месяце поменьше, я потом догоню». Галина не ругалась. Молча записывала.
Копить начала в январе позапрошлого года. Двадцать два месяца. Один раз, после новогодней премии, закинула разом шестьдесят пять тысяч — почти всю годовую. Юрий за то же время положил от силы тысяч сорок, может, сорок пять. Но когда он говорил «наш счёт» — она не поправляла. Думала: какая разница, живём вместе, цель общая.
Квартира — её. Однушка, купленная в ипотеку в двенадцатом году, ещё до Юрия. Оформлена на неё, ипотеку закрыла сама. Юрий прописан не был. Они расписались семь лет назад, он перехал к ней. Его однушку в Балашихе сдавали, двадцать пять тысяч в месяц ему на карту. Галина к этим деньгам ни разу не прикоснулась и ни разу не спросила, куда они уходят. Хотя догадывалась.
В ванной стояла ванна, которую поставили ещё прежние хозяева. Трубы текли. Под ванной чернела плесень, плитка на стене треснула в трёх местах, кран горячей воды закрывался только плоскогубцами. Унитаз шатался при каждом использовании. Сливной бачок работал через раз. Стояк подтекал у соседей снизу, и Галина уже больше года ходила с мыслью, что однажды зальёт нижний этаж и платить будет она.
Она не хотела «красивый ремонт». Она хотела нормальный рабочий санузел, в котором не надо каждое утро крутить кран плоскогубцами.
Юрий пришёл в семь. Разулся, помыл руки, сел за стол. Галина поставила перед ним тарелку — на автомате, руки сами. Потом подумала: зачем?
— Давай, рассказывай.
— Галь, Ромка нашёл фургон. Газель, не новая, но рабочая. Хочет грузоперевозки запустить, у него уже два заказа есть через знакомого, мужик переезды организует. Ромке на первый взнос не хватало, он сам копил, занимал — не хватило. Я помог.
— Ты снял двести двадцать тысяч с ремонтного счёта. Без моего ведома.
— Это не «ремонтный счёт», Галь. Это наш общий счёт. Там и мои деньги лежали.
— Твоих там было тысяч сорок с хвостиком. Остальное я переводила. Двадцать два месяца.
— Ну я не считал, кто сколько клал. Мы же семья, Галь.
Он сидел, ел суп и между ложками ей объяснял. Спокойно, размеренно. Он не нервничал. Было видно, что он эти слова уже прокрутил в голове не раз — ещё до того, как она позвонила.
— Ромка вернёт. За лето отобьёт, у него заказы уже есть. К сентябрю максимум.
— У меня мастер ждёт аванс до пятницы. Если не заплачу — он берёт других. Я его полгода искала, проверяла, три раза встречалась, смету считали. Он по трубам нормально работает, я ездила, смотрела результат.
— Ну найдёшь другого мастера. Не один же он в городе.
— Юра. Я двадцать два месяца копила. Я зимние сапоги не купила, в старых доходила, потому что шесть тысяч — лучше на счёт. Я к Лиде в Воронеж не поехала на Новый год, потому что билеты — шесть тысяч туда-обратно, и я их тоже положила на ремонт. Каждый день захожу в ванную, вижу плесень и думаю: скоро, ещё немного. И ты мне говоришь — найди другого мастера?
— Галь, ну трубы не убегут. А парню сейчас подниматься надо. Это же не в пропасть, это на работу.
Галина отодвинула свою тарелку. Встала, убрала хлеб в пакет, пакет в шкаф.
— Ты двенадцатого перевёл. Одиннадцать дней молчал.
— Хотел сказать. Не знал, как начать.
— Ты знал, что мастер ждёт аванс. Знал, что я с ним договорилась на двадцатое мая. Ты двенадцатого перевёл деньги и одиннадцать дней ложился рядом и молчал.
— Я думал, ты нормально отнесёшься. Ты же взрослый человек, Галь.
— Взрослый человек, за которого решили.
— Я не украл, я сыну помог. Деньги в семье не подписывают, Галь. Ему сейчас нужнее.
— Кто решил, что ему нужнее? Ты решил. Один. За двоих.
Юрий отложил ложку. Не злился, нет. Он никогда не злился вслух. Он делал другое: начинал говорить голосом терпеливого, уставшего, разумного человека, которому приходится объяснять элементарное.
— Послушай. Мы — семья. Кому надо — тому помогают. Я не пропил, не в казино отнёс. Я отдал сыну на работу, чтобы он зарабатывал. Если ты из-за денег сейчас будешь семью ломать — значит, дело не в деньгах. Значит, ты повод ищешь.
Галина на это ничего не сказала. Собрала со стола тарелки, помыла, вытерла руки. Ушла в комнату.
Ночью не спала. Не от обиды, а от арифметики. Лежала и считала. Когда они поженились, Роман уже был взрослый — двадцать два. За семь лет он успел: склад, доставка на своей машине, машину разбил, полгода сидел, стройка у приятеля, ушёл, шиномонтаж с другом — прогорел, подработки, сошёлся с Настей, сняли квартиру, задолжали за три месяца, переехали к Настиной маме, оттуда съехали, снова сняли. Каждый виток — деньги от Юрия. Не огромные, но постоянные. Пятнадцать тысяч, тридцать, «бать, одолжи пятёрку до пятницы», и пятница не наступала никогда.
Четыре года назад — шестьдесят тысяч на шиномонтаж. Вернулось ноль. Два года назад — тридцать тысяч на долг за квартиру. Вернулось десять, через полгода, после трёх напоминаний.
Один раз, тогда же, Галина сказала Юрию: «Если совсем край будет — возьмём из общего. Но пусть это будет край, а не постоянное». Юрий кивнул. Она думала, они договорились.
Сейчас лежала и понимала: он эту фразу запомнил. И держал как карту. «Ты же сама говорила — если край».
Первого мая Юрий сказал, что Ромка с Настей зовут на шашлыки. Дача Настиных родителей, под Каширой. Галина хотела не ехать, но если бы не поехала — Юрий потом месяц тянул бы: «Ты к моему сыну даже в гости не хочешь». И она бы снова была виноватой.
Поехала.
На даче — стол на веранде, плёнка вместо скатерти, мясо на решётке. Настины родители — Валерий Иванович и Тамара — сидели на лавке. Настя нарезала помидоры. Роман возился с мангалом.
Во дворе стояла газель. Белая, подержанная, с синей полосой. На борту — надпись маркером через трафарет: «Грузоперевозки», номер телефона, имя.
Галина посмотрела на эту газель и отвела глаза.
За столом сидели нормально, ели, разговаривали ни о чём. А потом Настя передала Галине тарелку с мясом и сказала — просто, между прочим, как говорят «передай соль»:
— Галина Владимировна, вам правда спасибо. Ромка без этой машины ещё год бы мотался. Юрий Николаевич говорил, вы ремонт пока отложили, чтобы помочь. Это так здорово, когда семья поддерживает. Молодым сейчас без старших вообще никак.
Галина взяла тарелку, поставила перед собой. Что-то ответила — она потом не помнила что. Кажется, кивнула.
Тамара тут же добавила:
— Вот это правильно. Ремонт — дело наживное, никуда не денется. А парню момент ловить надо, сейчас или никогда.
Роман подошёл с решёткой, положил добавку на общее блюдо и сказал:
— Бать, реально, спасибо вам. Я за лето закрою, не вопрос. Ну а если чуть затянется — бать, ты же говорил, что не горит?
Он сказал это при всех. Легко, между делом. И Юрий — Галина видела — кивнул. Чуть заметно, но кивнул. «Не горит.»
Значит, он уже сказал сыну, что с возвратом можно не спешить. Уже пообещал. Уже решил за неё и это тоже.
Роман сказал «вам» — множественное число. Настя сказала «вы решили отложить». Юрий кивал. Историю переписали. Щедрая жена сама решила помочь пасынку. Красивая версия, удобная, упакованная. А Галина сидит за этим столом и улыбается, потому что если сейчас скажет правду — она тут же станет скандальной бабой, которая испортила майские.
Она доела мясо, не чувствуя его. Помогла Насте убрать со стола. На обратном пути в электричке молчала. Юрий играл в телефон.
Третьего мая она поехала в Сбер. Взяла талон, дождалась очереди, попросила распечатать выписку по накопительному за последний год.
Операционистка распечатала два листа. Галина села в пластиковое кресло у стойки и пошла по строчкам. Свои переводы: 20 000, 20 000, 15 000, 20 000, 12 000, 20 000, 65 000, 20 000, 20 000, 20 000. Юрий за тот же год: 10 000, 15 000, 8 000, 10 000. Итого его — сорок три тысячи за год. Она пересчитала дважды. Сорок три.
Вечером положила выписку на кухонный стол.
— Мне нужно, чтобы ты перевёл мне остаток. Девяносто одну тысячу. На мой счёт в ВТБ. Завтра.
— Ну хватит, Галь. Ты уже неделю как туча ходишь. Вернутся деньги, я же сказал.
— Переведи остаток. Завтра.
— Ты что, мне не веришь?
— Юра, ты взял двести двадцать тысяч и одиннадцать дней молчал. Какое доверие? Переведи деньги.
Он помолчал. Потом:
— Ладно. Переведу. Но я хочу, чтобы ты понимала: ты из мухи слона делаешь. Я сыну помог, а ты так реагируешь, будто я тебя обокрал. Не чужому дяде отдал — сыну.
— Мне деньги на счёт. Завтра до обеда.
Перевёл. Девяносто одна тысяча четыреста легли ей на карту в десять утра. Галина в тот же день открыла свой накопительный в ВТБ и перекинула всё туда.
Но ремонт по смете стоил триста десять. У неё было девяносто одна. Не хватало двести девятнадцать. Мастер ушёл к Кузнецовым. Она позвонила, объяснила: как только будет окно — я первая, аванс внесу. Сергей Петрович сказал: может, в июле. Без гарантий.
Она села и посчитала. Зарплата — пятьдесят пять. На жизнь — минимум тридцать пять. Откладывать — двадцать. Двести девятнадцать делим на двадцать — одиннадцать месяцев. Следующая весна. Ещё год с плесенью. Ещё год с плоскогубцами у крана.
Позвонила сестре Лиде в Воронеж. Не собиралась жаловаться, но Лида спросила «Ну как, ремонт запускаете?» — и Галина рассказала. Всё. Лида молчала, потом сказала:
— Сто тысяч я тебе дам. Без срока. Вернёшь, когда сможешь. Только этому благодетелю больше ни рубля.
Галина отказалась. Через два часа перезвонила и приняла.
Седьмого мая вечером она положила перед Юрием лист бумаги. От руки, столбиком: её переводы помесячно за двадцать два месяца, его переводы, итого.
— Это что?
— Расчёт. Моих денег на счёте было двести шестьдесят девять тысяч. Твоих — сорок три. Ты перевёл двести двадцать. Из них сто семьдесят семь — мои. Мне нужны эти деньги. До первого августа.
— Галь, ну что за бухгалтерия. Между мужем и женой — бухгалтерия?
— Между мужем и женой — спрашивают.
— У меня нет таких денег. Ты знаешь. Зарплата, аренда с Балашихи — двадцать пять.
— За семь лет аренда — это больше двух миллионов. Куда они ушли, Юр?
Он не ответил. Оба знали куда. Роман. Подработки Романа, переезды Романа, долги Романа, шиномонтаж Романа.
— Я не буду платить собственной жене за то, что помог ребёнку.
— Ему двадцать девять лет. Это не ребёнок.
— Он мой сын. И мне за это не должно быть стыдно.
— Тебе должно быть стыдно, что ты решил за меня. Не за то, что ты отец.
Пауза. Юрий сидел, смотрел на листок с цифрами.
— Галь, ты сейчас что делаешь? Ультиматум?
— Я называю сумму и срок. Как ты это назовёшь — твоё дело.
— И что если нет?
— Если нет — значит, мы по-разному понимаем, что такое семья.
— Ты хочешь из-за труб развестись? Из-за ванны? Тебе ванна дороже мужа?
— Мне дороже, когда мои деньги не раздают за моей спиной, а потом за столом с шашлыками рассказывают, как я сама это решила.
Юрий встал. Прошёлся по кухне. Сел обратно.
— Я думал, ты поворчишь и остынешь. Ты всегда остывала.
— Да. Всегда остывала. А тут нет.
Двадцатого мая Юрий пришёл с работы. На табурете у двери стояла спортивная сумка.
— Это что?
— Я не выгоняю, — сказала Галина. — Но жить как будто ничего не было — я не могу. Если хочешь уйти — уходи.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за этого? Из-за денег? Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Не из-за денег. Из-за того, что ты взял мои двадцать два месяца и решил за меня, что они подождут.
Юрий обулся. Постоял в коридоре. Галина видела, что он ждёт — что она скажет «останься» или «давай поговорим». Она стояла и молчала.
— Ромка говорит, ты ему сумму предъявила. Сто семьдесят семь тысяч. Как чужому.
— Это моя сумма. Я её не предъявляю, я её называю.
— Ты об этом ещё пожалеешь, Галь. Я не чужой тебе.
— Чужой бы спросил.
Он ушёл. Дверь закрыл не громко — аккуратно, как всегда.
Двадцать четвёртого мая позвонила Настя:
— Галина Владимировна, Юрий Николаевич у нас. Может, стоит поговорить? Ромка переживает, он правда не хотел такого. Деньги вернёт, просто сейчас всё в машину вложено. Вам же тоже, наверное, нелегко одной. Может, не стоит из-за этого?
— Настя, сто семьдесят семь тысяч. До первого августа. Остальное — с Юрием.
— Галина Владимировна, ну вы же понимаете, что Ромка не нарочно. Просто так жизнь сложилась. Молодым сейчас трудно, вы же сами прошли через это.
— Настя, молодым трудно. Мне — легко. У меня плесень в ванной и кран на плоскогубцах. Мне очень легко. Всего доброго.
Положила трубку.
Первого июня получила зарплату, отложила двадцать пять. Пятого позвонил Сергей Петрович — Кузнецовы сдвинулись, он может начать двадцать третьего июня. Нужен аванс. Галина сказала: будет.
Перевела тридцать тысяч из Лидиных.
Пятнадцатого поехала, купила ванну. Акрил, простая, белая. Заказала смеситель. Посчитала в блокноте: если зарплата в июне и Лидины — к двадцать третьему хватит на демонтаж, трубы, плитку, сантехнику. Впритык. Без запаса. Но хватит.
Двадцатого июня Юрий прислал сообщение: «Может, хватит уже. Скучаю.» Не ответила. Через час пришло второе: «Ты мелочная стала, Галь. Из-за трубы жизнь сломала.» Заблокировала на сутки. Потом разблокировала — вдруг что-то по документам.
Двадцать второго вечером она вынесла из ванной всё: полотенца, мыло, старую полку на присосках, шторку. Открутила плоскогубцами кран последний раз — вода зашипела тонкой струйкой. Перекрыла вентиль, положила плоскогубцы на край раковины.
Из стакана вытащила синюю зубную щётку — мужскую, стояла с двадцатого мая. Подержала. Положила в пакет к его вещам: бритва, зарядка, майка. Пакет поставила к двери.
На кухонном столе лежал договор с Сергеем Петровичем. Рядом квитанция. Рядом блокнот, мелкий почерк: «плитка», «демонтаж», «трубы», «аванс — оплачено», «Лиде — отдавать с сентября по 10 т.».
Галина положила квитанцию в папку, папку убрала в комод. Расстелила постель. Завтра в восемь тридцать приедет Сергей Петрович, надо будет отодвинуть стиральную машину и освободить проход.
Она поставила будильник, легла и стала думать, какую затирку всё-таки брать вместо бежевой.